Мир путешествий и приключений - сайт для нормальных людей, не до конца испорченных цивилизацией

| планета | новости | погода | ориентирование | передвижение | стоянка | питание | снаряжение | экстремальные ситуации | охота | рыбалка
| медицина | города и страны | по России | форум | фото | книги | каталог | почта | марштуры и туры | турфирмы | поиск | на главную |


OUTDOORS.RU - портал в Мир путешествий и приключений
ВОКРУГ СВЕТА №2-1977
Владимир Большаков

САНТА-КЛАУС НЕ ПРОРВАЛСЯ В ДАРВИН

Было это в начале января 1975-го. Поздно вечером у знаменитого круглого фонтана в самом начале улицы Маклая в центре Сиднея собралась толпа. Слушали парень-кa, певшего под гитару свои песни. Рядом с певцом стояла коробка для пожертвований с надписью «Помогите Дарвину». Монеты летели в коробку щедро. Песня не давала забыть о недавней трагедии, постигшей столицу Северной Территории Австралии накануне рождества:

В год семьдесят четвертый,
В ночь перед Рождеством,
Пришла беда большая —
Нагрянул страшный шторм.
Спокойно спали дети,
Беды никто не ждал.
Молились, чтобы ветер
Циклоны разогнал.

Санта-Клаус не прорвался в Дарвин:
На рассвете тучи подошли.
Санта-Клаус не принес подарков:
Ветер Дарвин снес с лица земли...

Эта немудреная песенка, ставшая в Австралии печальным шлягером, довольно точно рассказывает о том, что произошло в ту трагическую рождественскую ночь в Дарвине — городе с населением в 45 тысяч человек.

Попасть в Дарвин мне долго не удавалось. О масштабах разрушений, оставленных циклоном, я поначалу мог судить лишь по рассказам очевидцев и телерепортажам. Ларри Олахос, пилот одного из первых самолетов, прилетевших на выручку жителям города, рассказывал тогда: «Если вы видели снимки Хиросимы после атомной бомбардировки, вы легко представите себе, как выглядит сейчас Дарвин».

Фотографии, которые опубликовали в те дни австралийские газеты, и телерепортажи подтверждали его слова. В городе почти не оставалось неповрежденных зданий — он был разрушен на 90 процентов. Сметены были целые районы. Особенно пострадали рабочие кварталы. Погибли уникальные старинные здания викторианской архитектуры. Почти полностью вышел из строя местный аэропорт. Сила ветра была такова, что стальные мачты и радары переламывались пополам. А самолеты мяло, будто они были сделаны из фольги. На одном из снимков, например, запечатлено, как в крышу ангара врезался подброшенный ветром двухмоторный моноплан и повис в нескольких метрах от земли.

Ураган, нагрянувший на город в ночь на рождество, срывал крыши с домов; как мячики, перебрасывал с улицы на улицу автомобили, перевертывал тяжелые прицепные туристские автокараваны, в которых погибло и покалечилось немало людей. Люди укрывались в подвалах и погребах, сейфах и холодильниках. Родители закрывали своими телами детей, спасая их от обломков. В городе практически не было ни одного непострадавшего жителя — большинство получили ранения от носившихся в воздухе кусков черепицы, кровельного железа и стекла, вырванных с корнем деревьев.

Для Дарвина — города нелегкой судьбы — это была уже не первая катастрофа. В январе 1897 года небывалой силы ураган обрушился на него, унеся 28 человеческих жизней. Скорость ветра достигала 200 километров в час. Дарвин, тогда именовавшийся Палмерстоном, был разрушен до основания. Несколько лет спустя его восстановили. В 1937 году новый циклон изуродовал город, нанеся ему ущерб в 100 миллионов австралийских фунтов. Едва успев отстроиться, Дарвин опять превратился в развалины. На этот раз в результате налетов японской авиации в 1942— 1943 годах. После войны, когда на Северной Территории был обнаружен уран, город стал быстро расти. В Дарвине были построены современные роскошные отели, банки, административные здания. В город устремились любители экзотических красот, богатые бездельники, развлекавшиеся гонками, скачками, игрой в гольф и охотой на крокодилов. Про Дарвин говорили: «Этот город производит совершенно пьяных государственных служащих и пустые бутылки».

Атмосфера беспечности и вседозволенности, царившая в городе и привлекавшая туда многих любителей «красивой жизни», в немалой степени повинна в том, что дарвинцы не восприняли всерьез предупреждений о приближении урагана. Циклон «Трейси» был впервые зарегистрирован 22 декабря, за четыре дня до катастрофы. Поначалу он не выглядел слишком страшным: скорость ветра в его центре достигала лишь пяти километров в час. Однако по мере приближения к Дарвину она быстро возрастала и к десяти часам вечера 25 декабря достигла 100 километров в час. Жителей Дарвина несколько раз оповестили по радио: «К городу приближается ураган большое разрушительной силы». Всю ночь выли специальные сирены, будто Кассандры, предрекавшие гибель города, взывавшие к беспечным.

Сотрудники метеорологической станции Дарвина оставались на месте до того самого момента, когда ураган ворвался к ним в здание и уничтожил аппаратуру. Последнее сообщение, полученное в Сиднее с этой станции, гласило, что «Трейси» свирепствует в городе и скорость ветра достигает 125 километров в час. Первый удар его был сильным, но затем наступило обманчивое затишье. «Глаз» циклона, образуемый кольцевыми ветрами, прошел по городу лишь «ресницами», и многие жители Дарвина, весело справлявшие рождество, не слишком серьезно воспринявшие предупреждение метеорологов, вышли посмотреть на ураган. В этот момент по Дарвину и ударил тот ветер, который образует заднюю стенку «глаза». Жилые кварталы после этого действительно стали напоминать Хиросиму 1945 года. Это произошло в четыре часа утра 26 декабря. Циклон, побушевав еще немного, ушел, обессиленный, дальше, к заливу Карпентария. По официальным данным, в Дарвине погибло 49 человек. Еще 150 числились «пропавшими без вести». Среди них и те, кто, несмотря на 60 предупреждений о приближающемся урагане, переданных по радио, вышел в море на яхтах на рождественскую прогулку. Ущерб, нанесенный циклоном, исчислялся в миллиард долларов...

Сразу же после катастрофы город был закрыт для посещений. В срочном порядке его население эвакуировалось «по воздушному мосту» в Сидней и другие города Австралии. Газеты и телевидение нагнетали панику. «Тысячи человек ранены, — тревожной скороговоркой сообщали дикторы. — Эвакуация осложняется, ибо в Дарвине вспыхнула эпидемия тифа... Опасаются также эпидемии холеры... В городе свирепствуют мародеры, грабящие разрушенные дома...»

Дарвин объявили районом чрезвычайного бедствия. Для помощи его жителям по решению правительства лейбористов были привлечены все транспортные и коммерческие самолеты, пригодные для перевозки раненых и грузов. Быстро была налажена доставка продовольствия, медикаментов, палаток для пострадавших. Начались работы по расчистке, хотя им и мешал непрерывный дождь. Гражданские и военные специалисты восстанавливали водоснабжение и связь.

Правительство объявило, что жителям города будет оказана безвозмездная помощь, что выделены средства для их эвакуации и обеспечения работой в других городах Австралии. В те дни и лейбористское правительство, и консервативная оппозиция, пришедшая в 1975 году к власти, клялись, что Дарвин — важнейший судоходный порт, воздушные и морские ворота Австралии на северном побережье — будет восстановлен.

Тогда казалось, что от этих заверений до их претворения в Жизнь путь недолог. Люди возвращались с рождественских каникул в правительственные учреждения, в отделения Красного Креста, в госпитали и эпидемические станции, записывались добровольцами в спасательные отряды и срочно созданные центры по эвакуации и расселению жителей Дарвина. Циклон «Трейси», разрушивший город, пробудил необычное чувство солидарности в австралийцах. «Мы ощутили себя единой нацией», — писала тогда газета «Острэйлиэн», комментируя кампанию по сбору пожертвований в фонд Дарвина. В первые же дни катастрофы на специально созданные пункты срочной помощи Дарвину австралийцы принесли тонны одежды, одеял, продовольствия. Администрация Сиднейского оперного театра организовала благотворительный концерт с участием всемирно известных артистов эстрады. Жертвовали щедро. «Дарвин должен быть восстановлен» — это звучало как клятва...

...И вот наконец я лечу в Дарвин. Только почти через год после катастрофы мне наконец удалось получить разрешение от австралийского МИДа. Старенький «фоккер-френдшип» медленно, будто нехотя, шел над столицей Северной Территории. Мелькнули под крылом искореженные коробки тропических коттеджей со снесенными крышами, срезанные, будто бритвой, пальмы, с корнем вырванные из асфальта фонарные столбы.

Аэропорт, знаменитые воздушные ворота, где меньше года назад днем и ночью ревели самолеты десятков зарубежных авиалиний, ни на час не умолкал многоязычный говор пассажиров трансконтинентальных линий, был тих и неуютен, хотя следа от прежнего месива не осталось: только свежие заплаты на стенах ангаров напоминали о катастрофе.

— Не так уж плохи здесь дела, — говорит один из моих попутчиков, успевший в ожидании багажа проинспектировать весь аэровокзал.

Грузчик косит на него взглядом и цедит сквозь зубы:

— Не так уж и плохи. Здесь, но не в городе.

Потом я убедился, что грузчик был прав, хотя сначала у меня создалось иное впечатление. Нил Байрон, председатель профсоюза разнорабочих Дарвина, который приехал встретить меня на своем видавшем виды «фольксвагене», направил машину через центр. Этот район пострадал мало. Не выдержали только старые кирпичные и деревянные постройки. Но развалины эти незаметны среди храмово-бетонного великолепия правительственных зданий, оффисов, банков и страховых компаний: испытание бурей, промчавшейся над Дарвином со скоростью 250 километров в час, для делового центра ограничилось в основном выбитыми стеклами, сорванными вывесками.

Еще в Сиднее мне посоветовали обосноваться; в гостинице «Коала мотор-инн»: и недалеко от центра, и недорого. Недорого — по дарвинским, «послециклонным» меркам. Мой номер где-нибудь в Новом Южном Уэльсе стоил бы долларов пятнадцать в сутки. Здесь же — двадцати пять. В Дарвине свой масштаб цен, исходящий примерно из того, что в Сиднее «телушка — полушка...». Остальное берется «за перевоз», за дефицитность, что позволяет местным дельцам быстро перекачивать в свой карман и относительно высокие заработки рабочих, приехавших восстанавливать Дарвин, и обдирать пока еще немногочисленных туристов.

Сама гостиница от циклона почти не пострадала, ибо строили ее основательно. Стекла вставили быстро. Разрушенные здания, окружавшие ее со всех сторон, бизнесу не мешали. К ним уже привыкли. Но мне, приезжему, было не по себе, когда я смотрел из окон шикарного ресторана с кондиционированным воздухом на полуразрушенные улицы, на бассейн, в котором невозмутимо плескались размякшие от жары постояльцы «Коала мотор-инн».

...Мы приехали сразу же после войны с матерью в Киев и пошли на Крещатик. Он был разрушен почти полностью. Только универмаг сохранился каким-то чудом. И работал. Я очень боялся тогда, что универмаг вот-вот рухнет, и все звал мать: «Пошли скорее отсюда». Примерно такое же ощущение испытывал я и в Дарвине. И еще ощущение нереальности окружающего. Грубо говоря, Дарвин распадался на четыре части, никак не соединяемые в единое целое: северные районы, сметенные с лица земли; порт на западе; южный район курортных парков и мотелей и уходящий к северо-востоку асфальтово-бетонный луч местного сити.

«Коала мотор-инн» фронтоном выходила как раз на южный залив дарвинской гавани. Пляжей как таковых не было. Да и ни к чему они здесь, у затянутого коричневой ряской залива. Купались тут всегда в основном в бассейнах. Прогуляться по бережку, поросшему густым кустарником и манграми, Нил Байрон меня не пустил.

— Знаешь, старина, /лучше не надо, — как-то смущенно сказал он.

— А что там, змеи?

Нил мялся. Потом сказал:

— Да не то чтобы змеи. Их там и нет уже. Их съели...

— Кто, аборигены? (Я слышал, что они едят змей.)

— Нет... Хиппи... Они сюда съехались после циклона со всей Австралии. Живут на подножном корму, редко кого трогают, ну разве только если к ним пристают... Но ходить к ним не надо. Во-первых, они этого не любят, в каждом чужаке видят агента по борьбе с наркотиками, а у хиппи, ты, наверное, слышал, марихуана не переводится. Ну и потом... приличному человеку вообще там лучше не появляться...

Нил так и не решился сказать мне то, что я давно знал по репортажам газет о коммунах хиппи, где ходят в чем мать родила (это считается раскрепощением от условностей) и вообще ведут образ жизни, весьма далекий от общепринятых норм приличия.

Предупредив меня о других опасностях дарвинского быта — в темноте по городу не разгуливать, при стуке дверь гостиничного номера не открывать (администрация предупредит о любом визите по телефону), в баре никому не говорить «сэр» и «пожалуйста» (это может быть сочтено за издевательство, и тогда по шее) и так далее, — Нил уехал по делам, пообещав заехать за мной утром.

«Несмотря на его советы, несмотря на то, что уже быстро смеркалось (как всегда в тропиках), я все же решил пройтись по городу, точнее, по центральной улице сити, купить вечернюю местную газету или утреннюю сиднейскую. Улица, лежавшая передо мной, чем-то напоминала ирреальные сцены из фильмов Бергмана. Сплющенные часы без стрелок висели над лавкой с проваленной крышей. Христос на распятии, украшавшем модернистский собор с дугообразной, как у памятника жертвам Хиросимы, крышей, реял в провалах разбитых витражей, будто олицетворяя легенду о пророке, побитом камнями. На ступеньках закрытых магазинов сидели какие-то люди, спрятав головы в колени.

Я прошел улицу из конца в конец, встретив не больше десяти человек. Газет так и не достал. На мой вопрос, где это можно сделать, прохожие только усмехались. Один, уже под хмельком, сказал мне: «Сейчас время пить, а не читать газеты».

Несмотря на катастрофу, в Дарвине по-прежнему после пяти часов время пить. Наравне с мужчинами пьют даже женщины, чего не увидишь нигде больше в Австралии. Пьют много и крепко. С каким-то отчаянным, туповатым и безысходным весельем обреченных. В шикарных барах среди руин. В полуразрушенных домах. В выстуженных кондиционерами номерах отеля.

...Утром, ровно в восемь, меня поднял с постели Нил. Наскоро-перекусив, поехали смотреть «самые живописные развалины в мире». По дороге Нил спокойно комментировал (местные достопримечательности.

— Вот здесь, — он показывал на пустырь, утыканный ободранными и поломанными пальмами,— был наш ботанический сад. А вот здесь стадион...

Стадион превратили в свалку — сюда свозили трубы, панели домов, старые машины. То, что было уже совсем непригодно, топили в болотах, преграждающих путь к морю.

Не осилив дарвинского сити, «Трейси» отыгрался на жилых кварталах, застроенных хрупкими коттеджами на бетонных «столах». От большинства остались только эти «столы». Некоторые районы, особенно северные, практически стерты с лица земли. Нил Байрон рассказывал, что люди уходили, оставив все свое имущество под развалинами, без средств к существованию, без надежды на будущее. Часть, едва лишь утихли дожди и наступил сухой сезон, возвратилась в Дарвин — пусть на пепелище, но на пепелище свое, где, если и не было крыши над головой, была хотя бы своя земля. Обещания правительства об устройстве в других городах сплошь и рядом не выполнялись. Приходилось перебиваться подачками благотворительных обществ. А ведь австралийцы народ гордый.

В Австралии первое, чему учишься, — никогда и ни на что не жаловаться. «Как дела, друг?» — «Хорошо, друг». — «А у тебя, друг?» — «Хорошо, друг». Любой человек, воспринимающий это приветствие как вопрос и вздумавший посетовать на судьбу, немедленно получит кличку «гала» — так зовут в Австралии белого какаду, удивительно нахальную и глупую птицу, к тому же, если ее научить говорить, ужасно болтливую.

Настоящий австралиец — это «окер», то есть человек, у которого все «о'кэй». И даже если у него все настолько плохо, что остается лишь развести руками и сказать: «Худо, дальше некуда», — он этого не сделает. Бойцовские качества, отличавшие первых переселенцев, особенно высоко ценятся на Северной Территории, где живы до сих пор традиции австралийского «Дикого Севера», весьма близкие к тем, что бытовали в Клондайке и на американском Диком Западе. Типично австралийское словечко «бэттлер», означающее «боец», «воин», применяется именно к человеку, который обладает такими качествами: никогда не унывает, не ноет, и не теряет уверенности в том, что все наладится.

Мне много раз приходилось встречаться с этими одинокими бойцами, один на один сражавшимися с судьбой, отчаянно борющимися за выживание во все-австралийском море частной инициативы, всеобщего отчуждения и индивидуализма.

У одного моего знакомого, фермера, жившего в районе города Элбери, что на границе штатов Виктория и Новый Южный Уэльс, во время наводнения унесло весь скот, смыло посевы, а в довершение ко всему рухнул подмытый разлившейся рекой дом. Страховки, которую он получил, не хватило бы даже на то, чтобы купить себе автомобиль — старый его «холден» уплыл вниз по реке. Узнал я о его бедах из телевизионного репортажа. Билл и его жена Джуди сидели на мешках у развалин своего дома спокойно, с таким видом, будто у них ничего не произошло, а если уж и произошло, то никого не касается.

— Как вы будете жить дальше? — спросил репортер, описав предварительно все беды Билла и Джуди.

— Как-нибудь устроимся, — отвечал Билл, которого, судя по всему, эта назойливость раздражала.

— Вам кто-нибудь может помочь? Родственники? Друзья? — не отставал репортер.

— Мы сами себе поможем, — отвечал Билл. — У нас есть руки. И есть земля. А вода рано или поздно схлынет.

Примерно так же реагировали на последствия «Трейси» и многие дарвинцы.

Развороченные ульи оживали. В бывших северных районах на голых бетонных «столах», как грибы, поднимались палатки. Но чаще «столы» стали крышами. Стены мастерили из обломков бывших коттеджей. Часть дарвинцев расселили во временных теплушках и автоприцепах — «караванах». Но всех обеспечить кровом не удалось. Статистика Дарвина, как мне тогда рассказали, такова: из 36 тысяч населения города треть живет практически без крыши над головой.

Отмечу попутно, что положение до сих пор почти не изменилось. И вот почему. С самого начала восстановление Дарвина натолкнулось на бюрократические рогатки. К тому же решения о реконструкции города принимались с большой задержкой из-за так называемого «политического футбола», весьма типичного для Австралии того периода. Для иллюстрации правил этой малоспортивной игры поясним, что Северная Территория управляется Канберрой. Главную ответственность за восстановление Дарвина взяло на себя тогда федеральное правительство во главе с лейбористом Уитлемом, создавшее Комиссию по реконструкции Дарвина (КРД). Закон, утверждавший ее в правах и средствах, из-за обструкции оппозиции был принят парламентом лишь 28 февраля 1975 года. То есть больше чем через два месяца после катастрофы. 3 законодательном собрании Северной Территории, местном органе самоуправления, лейбористов меньшинство. Бразды правления держат их противники — либералы и аграрии. В руководстве КРД вместе с представителями правительства оказались и местные политиканы, в частности Г. Леттс, лидер правого большинства в законодательном собрании. Леттс и его сторонники в КРД сделали все возможное для того, чтобы дискредитировать работу комиссии, изобразить дело таким образом, будто при реконструкции Дарвина лейбористское правительство проявило полную некомпетентность. Впоследствии, кстати, это роковым образом сказалось на досрочных выборах 1975 года, на которых победили консерваторы. Одним из основных пунктов «обвинения» были цифры: из 74 миллионов долларов, потраченных федеральным правительством на Дарвин за восемь месяцев после циклона, ни цента не было израсходовано на строительство жилых домов.

Цифра впечатляющая. В КРД рассказывали мне, что восемь миллионов было затрачено на эвакуацию жителей Дарвина и размещение в других городах. Десять миллионов выплачено в виде компенсации за потерянное имущество. Шесть с лишним миллионов — на обеспечение временным жильем. Десятки миллионов — на восстановительные работы, расчистку разрушений, поставку продовольствия, на проектирование циклоноустойчивых домов, то есть на все то, без чего нельзя было обеспечить помощь городу сразу после катастрофы и приступить к его восстановлению. Ко всему прочему, с самого начала КРД столкнулась с отвратительнейшей чертой капитализма, или, как его здесь скромно именуют, «частного сектора», — с необузданным стремлением к наживе. К наживе даже на таком людском несчастье, как дарвинская катастрофа.

Роджер Ист, один из работников КРД, рассказывал мне, что по некоторым первоначальным проектам, представленным комиссии местными подрядчиками, стоимость жилого дома на одну семью достигала 90 тысяч долларов. Комиссии удалось добиться снижения этой цифры примерно вдвое. И хотя это было тоже дорого, подряды на строительство первых 1300 домов по цене 40—45 тысяч долларов были выданы уже 18 мая. Но до декабря 1975 года дома эти еще строились — не был завершен ни один. С огромным трудом КРД удалось отбить атаки лоббистов, местных подрядчиков, осаждавших Канберру с требованиями передать восстановление Дарвина исключительно в руки местных фирм, не допустить поставок в город дешевых стройматериалов, рабочей силы из других городов. Часть жилого фонда по дешевым ценам было поручено строить КРД. Но решение это было принято слишком поздно. И дальше фундаментов дело не продвинулось.

Наконец, была еще одна причина. Как заявила мэр Дарвина Э. Стек в декабре прошлого года, «дарвинские совершенно пьяные государственные служащие умудрились разворовать, пропить и проиграть в рулетку 7 миллионов долларов, большая часть этих средств предназначалась аборигенам...».

Нил Байрон провез меня в дарвинские «Черемушки», где строятся новые коттеджи, специально сконструированные для местных условий, с бетонными убежищами-бункерами. Во время циклона в таком бункере, устанавливаемом в центре здания, может разместиться семья из четырех-пяти человек. Убежище выдержит, даже если рухнут стены. Разговорились с рабочими. Настроение у них мрачное. Многие жили во времянках и с наступлением сезона дождей из Дарвина собирались уехать. Условия труда неважные, все в городе дорого, часты простои из-за несвоевременной поставки стройматериалов. Это сказывается и на зарплате и на настроении. «Дарвин — это большой «рип офф», — говорит один из рабочих. В переводе это значит «обдираловка». Частный сектор верен себе. Нажива прежде всего.

В одной фирме, рассказывали строители, нас заставили сдирать со стен старую облицовочную плитку и ставить новую. Вполне могли бы обойтись старой плиткой, но они получили большую страховку, завысив свои потери во время циклона, и поэтому, когда шли ремонтные работы, умудрились не только восстановить разрушенное, но еще и сделать капитальный ремонт. И такого жулья в Дарвине немало. Они заявляли: мы понесли урон, скажем, на 20 тысяч, и им верили. А приходил в страховую компанию обычный работяга и говорил, что потерял имущество на две-три тысячи, ему отвечали — не было у тебя такого состояния. И доказать что-либо невозможно — ведь все было разрушено. Не мудрено, что люди бросали свои дома, которые до циклона стоили им немалых денег, и уходили, потому что не имели средств восстановить их.

Когда невеселый осмотр «Черемушек» окончился, Нил отвез меня в порт и остановился у какого-то пакгауза, где на втором этаже, в большом зале, уставленном столиками, как в столовой, сидели докеры. Кто перекусывал на скорую руку — пакет молока, булка, чашечка крепкого кофе, кто читал газету, а за одним столом четверо парней резались в «черного Джека», а по-нашему — в «очко».

Тут же в зале обосновался профсоюз портовиков. Об этом напоминали стенды, плакаты, книжная полка с профсоюзными уставами, договорами, журналами, книгами. Нил сдал меня с рук на руки Кэвину Мински, секретарю профсоюза портовиков, и его заместителю Биллу Макдональду. «Ребята, позаботьтесь о нем, — сказал он. — А то у меня дела». «Ребята», каждому из которых было за сорок, восприняли это как должное. Кэвин, небольшого росточка, сноровистый мужичок в шортах и засаленной распашонке-безрукавке, типичном облачении дарвинцев, с места в карьер задал мне обычные вопросы: «Давно ли в Австралии? Как вам здесь нравится? Долго ли намерены пробыть в Дарвине? Куда собираетесь после?» По австралийскому обычаю, на такие вопросы отвечают такой же скороговоркой, столь же лаконично, как при ответах на вопросы во въездных аэропортовских анкетах. Если этот ритуал гость выдери-жал в соответствии с принятыми правилами — не морщится от австралийского сленга, проглатываемых окончаний, изуродованной английской грамматики, невообразимой фонетики, не переспрашивает, а понимает все сказанное, или делает вид, что понимает, — тогда может состояться разговор по душам, и хозяин ради хорошего человека может даже постараться говорить более понятно, тщательно припоминая все заповеди школьных учителей, безуспешно пытающихся по всей Австралии заставить своих учеников говорить на «королевском английском».

Кэвин Мински, несмотря на свою иммигрантскую фамилию, был наитипичнейшим австралийцем, к тому же дарвинцем, к тому же докером. Поэтому, когда мы после обмена приветствиями и ритуальными вопросами и ответами разговорились, он не пытался «ломать себе язык», то есть следить за произношением и лексикой. «Чертов», «черти», «расчертовы сукины дети» и т. д. столь же часто срывались с его языка, как привычная ругань у любого докера любого порта мира. Впрочем, в Австралии слово «чертов» именуется «великим австралийским прилагательным», и потому его употребление отнюдь не только привилегия докеров. Это просто своеобразная связка между словами. Не больше. «Великое прилагательное» получало в устах Кэвина эмоциональную окраску лишь тогда, когда он честил предпринимателей, наживающихся на дарвинской катастрофе.

Билл Макдональд был ему полной противоположностью. И одет он был, несмотря на жару, как клерк: в рубашке с короткими рукавами и при галстуке. Выговор у него был мельбурнский, где, как правило, говорят очень чисто, почти по-оксфордски. Кстати, хотя и Кэвин и Билл были коммунистами со стажем, Кэвин со мной говорил так, как с докерами, а Билл — с докерами как на занятиях партийного кружка. По этому поводу они постоянно пикировались, но вместе разговор с докерами получался у них слаженным: Билл выдавал «На-гора» теорию, а Кэвин разъяснял все это доходчивым языком. На моих глазах произошла одна такая их политбеседа дуэтом. Билл подошел к столу, где играли в карты, и начал разговор о том, что азартные игры капитализм использует специально для того, чтобы сбить рабочего с толку, и что сознательный рабочий не будет тратить время на такое дурацкое занятие. Кэвин пояснил это еще проще. «Вот этот подонок, ребята, — сказал он, указывая на худосочного дылду с усиками, около которого лежала кучка банкнот, — вас все время обдирает. И жульничает при этом. И хотя он все время от работы отлынивает и портачит, боссы его держат. А держат в первую очередь потому, что он во всю глотку агитирует против профсоюза».

После этой беседы шулера с усиками как ветром сдуло. И тогда начался разговор уже куда более серьезный — о том, что администрация порта намеренно задерживает доставку грузов, чтобы сбить заработную плату, уволить «лишних» докеров, а потом оставшихся заставить за ту же зарплату, ну, может быть, чуть повыше, работать за двоих. И это тоже был «рип офф»...

Затем Кэвин отправился со мной показать порт.

Не раз, путешествуя по Австралии, я сравнивал наш образ жизни и здешний. В Дарвине я вспомнил, как восстанавливали у нас Ташкент после землетрясения. Вся страна пришла на помощь попавшему в беду городу. Никто не думал, что возможно иначе. Не могло быть так, чтобы за эту помощь ташкентцам пришлось бы всю жизнь расплачиваться, отказывая себе во всем. Для нас это было бы дико. А в Австралии это возведено в норму. Конечно, и там тоже шел сбор средств в фонд Дарвина. И правительство лейбористов сделало немало для города и его жителей. Но такова реальность капитализма — лучшие намерения его реформаторов из Канберры с ног на голову были поставлены всемогущим частным предпринимательством. И обернулось все это «политическим футболом», унылым отчаянием безработных, волчьим одиночеством бездомных людей, до которых никому нет дела. И тем, что называют коротко «рил офф»...

Острее всего эта дарвинская безысходность ощущается в одной из резерваций аборигенов, Баготе, приткнувшейся к окраинам города. Больше половины домов там уничтожено циклоном. Из-за забора, дальше которого без особого разрешения здесь никого не пускают, виднелись жалкие бараки, в которых ютятся сотни обитателей резервации. Многие спят на улице. Запомнилась трагическая сцена: женщина-аборигенка сидела с ребенком на земле под старым высохшим деревом, обломанным и ободранным циклоном. На лице ее было спокойное, отрешенное выражение, как у людей, которым терять уже нечего, а ждать помощи неоткуда.

Когда же ждать сюда Санта-Клауса? Когда удастся восстановить город? Мартин Фингер, главный менеджер КРД, ответил на этот вопрос так: «Наверное, к 1980 году восстановим Дарвин процентови на девяносто.

К 1985 году полностью». Потом, подумав, добавил: «Если, конечно, нам не откажут в средствах...»

Прошел год после нашего разговора. И вот уже в Москве я читаю репортаж корреспондента агентства Рейтер Кристофера Ли из Дарвина. «Город поднимается из руин, — пишет Ли. — Северная Территория находится накануне жизненно важного нового этапа развития в экономическом, социальном и политическом планах. Сегодня здесь предвидят огромные возможности для развития... Клем Джонс, председатель КРД, говорит, испытывая чувство гордости за успешное восстановление, что Дарвин будет фантастической столицей штата...»

Какой будет реальность этой фантастики, из репортажа неясно. Пока что, как пишет Ли, «местное управление туризма, глядя в будущее, добивается от Канберры и от законодательного собрания Северной Территории, чтобы они объявили Дарвин беспошлинным портом и легализировали казино...».

Сидней — Дарвин — Москва

 
Рейтинг@Mail.ru
один уровень назад на два уровня назад на первую страницу