Мир путешествий и приключений - сайт для нормальных людей, не до конца испорченных цивилизацией

| планета | новости | погода | ориентирование | передвижение | стоянка | питание | снаряжение | экстремальные ситуации | охота | рыбалка
| медицина | города и страны | по России | форум | фото | книги | каталог | почта | марштуры и туры | турфирмы | поиск | на главную |


OUTDOORS.RU - портал в Мир путешествий и приключений
ВОКРУГ СВЕТА № 9-1968
.
ГЕНРИХ БОРОВИК (АПН — для «Вокруг света»)

ХОЖДЕНИЕ В СТРАНУ ХИПЛЯНДИЮ

«...Всем известно, что время от времени пар из котлов надо выпускать. На некоторых судах автору приходилось видеть, как выпускаемый пар приводит в движение механическое пианино в салоне первого класса. И это служит дополнительным и привлекательным аттракционом для уважаемой публики. Вот еще один пример того, как изобретательный ум может извлечь пользу даже из опасной силы лишнего пара».

(Из старинной книги «О каботажном плавании у берегов Калифорнии».)

Как проехать на Хэйт-Эшбери? — спросил я у портье.

—Могу показать, если угодно. — Это сказал человек, подошедший к портье вслед за мной. — Мне ничего нет?

Портье развел руками: — Ничего, мистер Конрой. Мы вместе вышли из отеля, вместе сели на пластиковые сиденья автобуса. Я начал было что-то спрашивать, но услышал односложные ответы и замолчал. Моему соседу было, наверное, лет сорок пять. Он был худощав, серый костюм висел на нем плоско и свободно. Лицо тщательно выбрито, ботинки начищены, галстук повязан наиотличнейшим образом, воротничок рубашки свеж, без единой морщинки. Но загорелое лицо — контрастом к этой подтянутости — было осунувшимся, глаза — усталыми.

Мы миновали перекресток, где на специальной платформе три поджарых кондуктора в серых форменных костюмах, навалившись на стенки, разворачивали трамвай-босоножку, и поехали по Гэри-стрит. Магазины еще были закрыты. Но по тротуарам уже шли свежевымытые секретарши с заспанными глазами и спешило чиновничество в темных костюмах с портфельчиками «атташе» в руках. За стеклянным окном парикмахерской перед гигантским, во всю стену, зеркалом сидели в величественных креслах четыре парикмахера и брились.

—Сбежал ваш парень? — неожиданно спросил Конрой.

—Нет.

—Значит, просто хотите развлечься...

Он скорей ответил, чем задал вопрос и неприязненно усмехнулся.

—Я журналист.

Две или три остановки от молчал.. Потом сказал, будто и не было долгого перерыва в разговоре:

—А у меня ушел. Позвонил через неделю, сказал, чтоб не волновались, иначе, мод, не мог. И повесил трубку. Мы разыскивали сначала в Нью-Йорке. Теперь вот сюда прилетел. Хожу на Хэйт-Эшбери каждый, день, как на службу. Жена заболела. Он у нас единственный. Семнадцать лет.

Конрой говорил сухо, без видимых эмоций. Будто давал справку.

—Если хотите, будем сегодня ходить вместе. Я тут уже многое знаю, смогу быть полезен. А у вас, может быть, легкая рука.

Я согласился.

Мы. идем по тротуару, осторожно. переступая через ноги. Владельцы сандалий и грязных пяток сидят на асфальте, прислонившись спинами к домам. Тихо переговариваются. Рассматривают прохожих. Целуются. Дремлют, опустив на грудь косматые головы. Конрой идет, впереди меня. Он мастерски преодолевает препятствия, ни разу не наступив на ноги. Как видно, тренировка. Иногда наклоняется, чтобы заглянуть кому-нибудь в лицо. Один раз бесцеремонно сдвинул рукой волосы, закрывавшие лик. Оказалось, девица. Она показала ему розовый язык и водворила волосы на место.

Стена в книжном магазине увешана плакатами. Они фосфоресцируют. Объемный портрет Христа в терновом венце. Объемные слезы на щеках. Слева посмотришь — глаза у Христа открыты. Справа посмотришь — закрыты глаза. За такой портрет лет сто назад церковь отдала бы половину своих богатств. Рядом огромные — метра на полтора — фотографии Чарли Чаплина с тросточкой и в котелке, Зигмунда Фрейда.

Стена напротив — маленькие фотографии на кнопках, на клейкой ленте «скотч», на жеваном хлебе. На снимках — молодые парни и девушки. Прилично одетые. Прилично подстриженные. Иногда с папой и мамой. Иногда за рулем отличной автомашины. Или на лужайке возле загородного дома. «Пропала Ингрид Дитмар. 500 долларов награды». «Анабелл! Мы любим тебя! Звони за наш счет. Мама и папа».

Таких записок десятки. Напечатанные на машинке, типографским способом, написанные от руки.

А над всеми фотографиями размашистая надпись красным: «Зов предков». Информация с иронией.

Мистер Конрой подошел к одной из фотографий. На ней — улыбающийся паренек. Прямые светлые волосы, утиный носик, как у мистера Конроя. В руках бейсбольная бита. Под мышкой — шлем. На широком белом поле фотографии надпись: «Я жду тебя. Я был здесь 10.10.67, 10.11.67, 10.12.67, 10.1.68...» Большой пропуск — и слово «Папа». Мистер Конрой несколько мгновений смотрит в лицо на снимке, затем вынимает шариковую ручку и выводит сегодняшнее число. Ни слова не говоря, выходит из магазина.

Я догоняю его на углу. Он ждет меня под уличным знаком. Название «Хэйт-стрит» замазано желтой краской. Чуть ниже выведено: «Лав-стрит» 1.

1 «Хэйт» — по-английски «ненависть», «лав» — «любовь».

Снова мы идем и молчим. Вдруг он говорит:

—Мы потом думали с женой. Да, я суховатый человек. Я сам знаю. Но ведь он имел все, что хотел...

У него странная манера. Может молчать час. И вдруг продолжает мысль, будто и не было перерыва в разговоре.

«Сын сказал мне: «Ваша семья пронизана концепцией собственности. Вы — со своими автомобилями, телевизионными приемниками, своими накоплениями, — вы смертельно дезориентированы. Только среди бедных — надежда. Что бы ваши дети ни совершили, это всегда будет здоровее того, что натворили вы...»

«Мой приехал к нам на рождество. Он был страшен. Ездил по снегу на трехколесном велосипеде своей младшей сестры. Соседи убрали своих детей с улицы. Боялись. Люди сторонились его...»

«Вы думаете, они признают себя больными или виноватыми. Ничуть! Они считают, что в лечении нуждаемся мы».

(Из писем родителей в газеты и журналы, из выступлений членов недавно созданного Национального общества родителей бегущих детей.)

Конрой схватил меня за рукав и втащил на тротуар. На месте, где я только что стоял, бесшумно пришвартовался похожий на

океанский лайнер туристский автобус. Из него выпорхнули десяток голубых и розовых старушек, пять загорелых седых джентльменов и морячок застенчивого вида в белой шапочке, похожей на тарелку из-под компота. Сразу возник и повис в воздухе густой треск, похожий на стук пишущей машинки, — старушки защелкали своими автоматическими фотокамерами.

С десяток ног на тротуаре поджалось. С полдесятка живописнейших фигур поднялось с асфальта и величественно удалилось.

Экскурсовод деловит, быстр и равнодушен:

—Моя фирма рада приветствовать вас в знаменитом на весь мир районе Хэйт-Эшбери, где впервые поселились так называемые «бегущие дети», или «цветы-дети», или еще — «хиппи». Недаром Сан-Франциско считается международной столицей хиппи. В разных странах их зовут по-разному. В Японии, например, — «фуцентоку», что в переводе означает «сумасшедшее племя».

—Обратимся для примера к одному из представителей этого племени. Эй, парень, на минутку...

От стены отделился высокий парень. На нем солдатское грубое одеяло с дыркой посредине. В дырку продета голова, и одеяло висит на плечах на манер мексиканского хоронго. Из-под одеяла видны только босые грязные ноги в завернутых до колен штанах. На лбу нарисована петуния. На шее висит стеклянная пробирка на кожаном ремешке. Пробирка заткнута пробкой. В пробирке ползает муха...

—Скажите, пожалуйста, кто ваши родители? — спросил экскурсовод парня, отворотившись от него вполоборота, как это делает, если вы замечали, белый клоун в цирке, бросая свои реплики рыжему и заранее зная, что тот ответит.

—Мой отец миллионер из Техаса, — лениво сцедил парень.

Кто-то из владельцев грязных ног на тротуаре заржал. Экскурсовод кивнул одобрительно.

—Зачем же вы покинули семью, странный человек?

—Вызов обществу, — быстро отозвался парень.

—Вы живете здесь инкогнито? — экскурсовод продолжал обращаться к экскурсантам, а не к парню.

—Абсолютно. Я не могу открыться, меня схватит полиция.

Одна из старушек — сиреневые цветочки в голубых локонах — робко спросила, указывая на пробирку:

—Скажите, а зачем, там муха? Парень помолчал, обдумывая ответ. Потом сказала:

—Просто так.

—Гм, — покачала головой старушка. — Как же она не задохнется?

Парень посмотрел свысока, ответил раздельно, со значением:

—Дырка в пробке, мэм. Конрон дотронулся до моего плеча:

—Пойдемте.

Мы долго шли по улице. В воздухе носились обрывки газет и какое-то тряпье. В лавчонках торговали кожаными ремешковыми сандалиями и бусами из каштанов и миндаля.

К нам подошли двое просвечивающих на солнце пареньков.

—Кофе, сэр? — сказал одни из них.

—Что кофе? — не понял я.

—На кофе, сэр. Какую-нибудь мелочь. Может быть, деся-тицентовик или четвертак.

Я достал четвертак. Конрой заложил обе руки в карманы брюк и выпятил вперед впалый живот:

—Что же будет дальше, милые?

Пареньки молчали.

—Нет, это все-таки очень интересно. Может быть, вы расскажете иностранному журналисту, как вы собираетесь жить дальше, к чему, собственно, вы стремитесь и чего добиваетесь?

Один из пареньков доверчиво улыбнулся:

—Быть самим собой и получать удовольствие.

—Очень хорошо. Получать удовольствие! А если и я начну получать удовольствие, тогда что? Или вот он, журналист?

—Тогда будет прекрасно! — сейчас оба паренька улыбались. — Этого мы и хотим.

—У кого же вы тогда будете просить свои четвертаки? — предвкушая торжество, посмотрел на меня Конрой.

—Так ведь денег не будет. Все будет общее. Пошел — взял что хочешь. — Они глядели на него удивленно.

—А кто же будет производить это самое «что хочешь»?

Пареньки пощипывали подбородки, один чесал босой пяткой икру.

—Кто? — раздраженно переспросил Конрой.

Один пожал плечами, другой виновато улыбнулся. Оба повернулись и ушли.

Однажды еще мальчишкой в школе я увидел под микроскопом живую клетку, зараженную микробами. Я помню ограниченное пространство, усеянное мельчайшими движущимися организмами. Их было несчетное количество. Они быстро и беспорядочна двигались, сталкивались, соединялись в группы, делились и разбегались снова.

Когда я впервые попал на балкон для экскурсантов в нью-йоркской бирже, я сразу вспомнил ту картинку под микроскопом. По желтому полю усеянному бумажками «продай — купи», на первый взгляд беспорядочно передвигались сотни людей в одинаковых светло-серых и кремовых пиджаках. Сверху видны были только плечи, набриолиненные или лысые головы. Они вертелись вокруг невидимого бога. Сам бог не присутствовал. Его не всегда понятные действия угадывались лишь в прозрачном мелькании цифр, обозначающих, сколько стоит акция в эту минуту, в эту долю минуты. Бог был где-то рядом, где тишина и величие. А здесь была приемная — шумная и беспорядочная.

И вот в один прекрасный день на балкон для туристов, на которых клерки внизу обычно не обращают никакого внимания, пришли хиппи. Человек десять-пятнадцать. На этот раз, чтобы не вызвать подозрений охраны, в довольно приличной одежде. Даже при галстуках. Постояли некоторое время спокойно. Посмотрели на шаманство серо-кремовой массы внизу, послушали объяснения гида. Потом кто-то из них крикнул:

—Э-гей!

Несколько десятков клерков внизу приостановили свой ритуальный бег по навощенному полу и с озабоченным удивлением посмотрели вверх, на галерею. Остальные продолжали движение. И тогда хиппи принялись спокойно вынимать из карманов зеленые бумажки и бросать их вниз клеркам. Бумаженции летели медленно, как сухие листья с дерева, планируя на горячечном дыхании сотни клерков.

И тут остановилось движение внизу. Целиком, остановилось. Остолбенели с поднятыми вверх головами клерки и маклеры. Потому что сверху, с балкона, к ним летели не простые бумажки зеленого цвета, а... доллары... доллары... НАСТОЯЩИЕ ДОЛЛАРЫ!

Клерки все стояли неподвижно. А сверху все падали доллары. А хиппи всё спокойно улыбались.

И тут клерки не выдержали. Люди, ежеминутно имеющие дело с распоряжениями «продай — купи» на сотни тысяч, миллионы долларов, бросились хватать с пола, ловить в воздухе однодолларовые купюрки.

Вот тогда сверху раздался. смех. Веселый смех. Издевательский смех. Хиппи, по всей видимости, получали большое удовольствие.

Конечно, их выставили взашей. Но и на улице, на знаменитом перекрестке известных всему миру Уолл- и Бродстрит, они продолжали смеяться. Взявшись за руки, они образовали круг и принялись танцевать (на УОЛЛ-СТРИТЕ!) и петь немудреные куплеты:

Настала деньгам смерть,
смерть, смерть!
Настала деньгам смерть,
смерть, смерть!
Свобода! Свобода!

Свобода! При этом они, говорят, выделывали совершенно немыслимые па, пока их не разогнала полиция...

И другая история. Как-то поздно вечером — это было в августе прошлого года — несколько сот хиппи собрались на улице Святого Марка в Нью-Йорке, неподалеку от того места, где она пересекается с мрачной и грязной Третьей авеню. Музыканты-хиппи забрались в кузов небольшого грузовичка и настроили свои электрогитары. Певица, известная среди хиппи под именем Шейла—Богиня трущоб, с воодушевлением затянула песню:

О, найти бы дом мне
Среди тех бездомных.
В парке люди свободны.
Там деревья и отдых.
Хиппи-братья вокруг.
Там под деревом друг.

И все, кто был на перекрестке, грянули припев:

Дом у нас под деревом.
Свобода — под деревом.
Денег нет — под деревом.
Все наше — под деревом.
А все, что не здесь, —
Просто болезнь...

Попозже подъехал еще один грузовичок и привез небольшое вечнозеленое деревце. Его вытащили около здоровенной кучи жирной грязи на пустыре. Вырыв в куче ямку, хиппи торжественно и осторожно посадили там дерево.

В толпе обнимались и передавали друг другу бумажные стаканчики с простоквашей. Это был симпатичный праздник.

Полиция вела себя корректнейшим образом. Посадка дерева была обговорена с ней заранее. Копы 1 не только не препятствовали шумной процедуре посадки дерева, но, наоборот, создали все условия: закрыли улицу для транспорта.

1 Копы — кличка полицейских.

Из уст в уста передавали в толпе хиппи миролюбивую фразу, сказанную начальником 9-го полицейского участка: «Пусть себе...»

Праздник кончился ровно в двенадцать часов ночи, как и было условлено с полицией. Об этом объявил хиппи-организатор через микрофон на грузовичке.

Ну, а когда на улице осталось уж совсем мало хиппи, миролюбивый капитан Фин, тот самый начальник 9-го участка, который произнес прекрасную фразу: «Пусть себе...», подошел к куче грязи, собственноручно безо всякой натуги вытащил деревце и бросил его в кузов полицейского грузовика, чтобы отвезти на свалку.

Хиппи растерялись. Потом вознегодовали. Начали гудеть — единственный способ, которым они могли выразить свой протест.

Капитан плюнул и приказал выбросить дерево из грузовика.

Несколько хиппи подняли дерево и пошли вниз по улице, держа его на плечах, как покойника. Они спустились по Святому Марку до зеленого пятачка под названием Томпкинс Сквер-Парк и похоронили дерево там под ту же песню.

«Понимаете, приходят два длинноволосых и, не спрашивая разрешения, лепят какой-то свой плакатик на витрину моего магазина. Что-то там такое насчет отношения к ближнему. Я их, конечно, спрашиваю: «Вы что ж, говорю, нет, что ли, у вас уважения к частной собственности?» Знаете, что они мне ответили? Ничего не ответили. Вот что! Сказали только, что я болен, засмеялись и ушли».

(Из жалобы бакалейщика Джона Мэлреди.)

Я рассказал обе истории Кон-рою. Он выслушал вежливо и внимательно, хотя первую — о бирже, как оказалось, слышал раньше, и сказал решительно:

—Все это притворство, театр, игра в блаженненьких.

—Вы не верите в искренность этих ребят? Вы не верите в искренность вашего сына?

Он посмотрел на меня зло:

—Конечно, могут быть исключения. Но вы же взрослый человек. Вы повидали мир. Этого, — он кивнул на живописных голодранцев, сидевших на тротуаре, — просто не может быть. Понимаете? Не может быть! Это все нереально, иррационально. Человек не может уйти добровольно из хорошего дома в лачугу. Человек не может отказать себе в удовольствии жить лучше других, жить богаче других. Такова человеческая натура. А раз так — все это игрушки, кривлянье.

—Но их около четверти миллиона, если не больше.

—Массовый психоз.

—Вам не приходилось знакомиться с их программой?

—Какая к черту программа! Ничего у них нет. Вот вы слышали мой разговор с теми двумя молокососами: «получать удовольствие». — Он скривил лицо презрительно. — Вот и вся их программа. Можете полюбоваться, я натолкнулся тут в одной их газетенке на «формулу хиппи». Пожалуйста.

Он вынул из бумажника маленький, аккуратно вырезанный кусочек газеты. Там было напечатано: «Автоматика 1916 1942 электронно-счетная кислота 1943 Т. С. 1938 1952 1942. Ракета 1945 атомная бомба молодежь взрыв 67. Всегда. Бесконечность. Навсегда. Теперь. — и изменяясь — .»

Я переписал «формулу» дословно, со всеми знаками препинания.

—Ну что вам еще требуется? Прямо скажем, «формула» хиппи не вносила в наш разговор особой ясности.

—Есть тут, правда, один «программист-теоретик», — добавил Конрой. — По совместительству он содержит психоделическую лавку. Если хотите, могу познакомить. Только сегодня воскресенье, вряд ли мы его застанем. Ну, да все равно, идемте.

Лавка, вся витрина которой была разрисована огромными разноцветными концентрическими кругами, действительно оказалась закрытой. Ее хозяина не было.

У запертых дверей сидел на асфальте парень в украинских усах, которые в Америке называют английскими, и читал томик Зигмунда Фрейда.

Услышав наш разговор, он поднял голову.

—Кроме Рона, программу хиппи знает по-настоящему только Питер, — сказал он и сложил книгу.

—А где найти этого Питера? — спросил я.

—Да уж где-нибудь тут крутится.

—Поблизости?

—Может, и поблизости.

—А вы, случайно, не Питер? Парень подумал-подумал и согласился:

—Питер. Почему же не Питер?

Он встал. Лицо у него было скуластое, усы свисали до подбородка, бороды не было. На джинсы была спущена майка с цифрой 48 на груди. На ней длинный, с чужого плеча пиджак. На лацкане — красная брошка с надписью: «Занимайтесь любовью, не войной».

Я попросил Питера рассказать, как он себе представляет программу хиппи.

Он обнял свои худые плечи, как Черкасов в роли Пата, попрыгал на одной ноге, потом — на другой, потер лицо, будто умылся, снова заключил себя в объятия, потом неожиданно снова сел на тротуар и открыл Фрейда.

Лицо Конроя пошло красными пятнами.

—Так как же насчет программы? — осведомился я.

—А вам это зачем? Всерьез или для забавы? — вдруг спросил парень.

—Это будет зависеть от вас. Пока что получается забава.

Питер усмехнулся.

—Это я разминался. Замерз. Я присел на корточки и стал открывать диктофон.

—Будете записывать? — спросил Питер серьезно.

Я поднес к его лицу морковку микрофона.

—Ам! — рявкнул Питер и засмеялся. Потом снял улыбку. — Нынешнее общество бесчеловечно, — начал Питер. — Оно уродует человека с детства, еще в семье. Прививает ему жизненные принципы стяжательства. Хиппи предлагают — человек должен стать, наконец, самим собой. Система жизни — коммуна индивидуальностей. Каждый живет, как хочет, делает, что хочет. Проявляет себя, как ему угодно. Институты современного общества, которые калечат людей — роскошь, богатство, собственность, — надо уничтожать. Жизнь должна быть проста. Механизация уродует людей. Ближе к природе. Долой войну. Долой войну во Вьетнаме. Долой Джонсона. Любовь, а не война... Я выключил диктофон.

—Ерунда, — вдруг сказал Конрой раздраженно. — Детские штучки. Притворство.

Он посмотрел на Питера с вызовом. Тот потянулся и сладко зевнул.

—У вас съехал галстук, — дружелюбно молвил Питер.

Но Конрой не хотел мира.

—Вы говорите о любви, а ведь первое, что вы сделали, — нанесли удар в самое сердце родителей, сбежав от них. А они, эти черствые собственники, отдавали вам все — внимание, деньги. Они обучали вас, кормили!

Питер поднялся, потер ладонями плечи. Ему все еще было холодно.

—Неужели вы всерьез думаете, что можно и дальше так жить, как вы живете? — вымолвил он.

—Как так? Как так? — встрепенулся Конрой. — Ну скажите, что нужно было моему сыну? Я — вице-президент хорошей фирмы. У нас отличный дом. Я заплатил за него 120 тысяч. У меня есть «кадиллак». Сыну я купил «мустанг». Я работал по двенадцати часов в сутки, потому что хотел для него только добра. И вот...

Конрою хотелось, наверное, выложить все те аргументы, которые он не успел поведать своему сыну и которые родились в долгие часы воображаемых разговоров с ним, в долгие дни и часы блужданий по непонятной ему стране Хиппляндии.

—Может быть, ему нужно было стать самим собой, — мягко сказал Питер.

—Ерунда! Заумь! Я отказываюсь понимать.

—В этом все дело.

—Где любовь? Где же добро? Вы говорите — долой собственность, долой деньги. А кто наживается на продаже наркотиков? Да ваш же знакомый теоретик и наживается. А этот парень с мухой в пробирке — ведь он получает жалованье от туристской компании. Все вы — актеры. И с удовольствием грабастаете деньги за свое лицедейство. Бусики, сандалики, рванье. А пойдите купите сандалики — стоят подороже, чем выходные туфли у Флоршейма. Нажива. Кругом нажива.

Питер опустил голову. Конрой понял это как согласие.

—Так что же вы всем голову морочите?! Зачем вы увели моего Эрика? Ведь он поверил в идеалы. Поверил... А вы такие же подлецы, как... как все вокруг».

Вдруг Конрой стремительно отошел от нас и, что-то крича, стал перебегать улицу. С той стороны на него смотрел длинный человек в кожаной тужурке. Рядом с ним на мостовой стоял приземистый длинный мотоцикл, весь в никеле, блестевший на желтом солнце, как маленькая таиландская пагода.

Человек в тужурке, увидев Конроя, сделал движение к своему мотоциклу, но Конрой снова крикнул, подбежал и начал доказывать мотоциклисту что-то очень важное. Я видел, как тот отрицательно качал головой. Тогда Конрой вынул бумажник и принялся отсчитывать деньги. Мотоциклист все еще качал головой. Но потом все-таки взял деньги. И что-то сказал Конрою. А Конрой быстро записал в книжку.

Затем мотоциклист сел на свою пагоду и, взревев немыслимым мотором, умчался. А Конрой, побледневший, как мне показалось, направился в нашу сторону.

—Мы уходим отсюда, — вдруг сказал Питер.

—Кто уходит? — не понял я.

—Настоящие.

—Куда.

—Не знаю. Здесь больше нельзя. Здесь нас уничтожат... Куда-нибудь.

Конрой был возбужден. Он даже не взглянул на Питера.

—Наконец-то. Он давно меня водил за нос. Все обещал адрес сына.

Он похлопал себя по карману пиджака, где лежала записная книжка.

—В четыре часа у меня встреча.

—С сыном?!

—Нет, пока только с его товарищем, — невесело усмехнулся Конрой. — Мерзавец, пятьдесят долларов взял за адрес.

Он посмотрел на часы.

—Осталось полчаса. Тут недалеко. Хотите со мной? У вас действительно легкая рука.

Я попрощался с Питером. Тот вяло пожал руку. Конрой не удостоил его даже взглядом.

Время еще было, и по дороге я зашел перекусить в пиццерию. Конрой остался на улице.

Лысый хозяин-итальянец в майке поверх брюк, раскручивая на кулаке тонкий лист теста, спросил деловито:

—Синьор газетчик? Тут вашего брата, — как пчелы, на мед. Доходная тема. Х-хе, не обижайтесь.

—Я не обижаюсь.

—Пицца? Равиоли? А то вот могу предложить «хилпирожок.» До меня никто не додумался. Девяносто центов штука...

Хиппирожок представлял собой кусок полусырого говяжьего фарша с луком в тесте.

—В других местах точно такие же пирожки я, помнится, едал под другими названиями, и стоили они втрое дешевле.

—А идея?! — возразил хозяин. И пожаловался: — Только теперь разве идею удержишь! Разворуют мигом. Первый Джек украл. Вон на том углу. Из «Пьяного дельфина». Назвав «хипплинчики». Я ему: жулик ты, Джек. А он: не хиппирожок, а хипплинчик — и баста. И «Пьяного дельфина» переименовал. В «Хиппьянку». А ведь идея все-таки моя, правда, синьор? Как вы думаете? Может, мне подать в суд?

Я не стал расстраивать хозяина рассказами о том, что выношенная им идея хиппирожка давно уже процветает на более высоком коммерческом уровне. Спорый Голливуд уже произвел несколько пошлейших фильмов о хиппи. (Как выразился продюсер: «Для больших городов, конечно, не пойдет, а в маленьких на Юге и на Среднем Западе — ничего, сожрут!») В кабарешках уже идут программы под названием «Хиппи, любовь моя». Есть радиопрограмма «Власть цветов». Выпущены в несметном количестве нагрудные значки с лозунгами хиппи. Продаются — и довольно дорого — хорошо потрепанные предметы хиппи-туалета — отличные парики и бороды для детективов и для тех, кто хочет провести в хиппи уик-енд, а в понедельник вернуться в отчий дом к чистой пижаме и горячей ванне. Уже прославились на всю страну своими заработками хиппи-джазы. Уже в кровь дерутся рэкетиры за обладание рынком цветов, любви и добра...

Снаружи дом был покрыт пластиковой коркой, имитирующей изящную кладку грубо отесанного узкого камня. Внутри дом был деревянный, очень немолодой. В подъезде пахло ветошью и кошками. Конрой поколдовал у списка жильцов в металлической рамке, и мы стали подниматься по узкой многоголосо скрипящей лестнице. На ступенях толстыми стражами стояли бумажные кули с обрывками газет, сгнившей банановой кожурой и банками из-под консервированной фасоли.

На третьем этаже Конрой поправил галстук, тыльной стороной ладони провел по щеке — хорошо ли выбрит. Только тогда постучал.

—Йияпп! — раздалось из комнаты.

Конрой заметно волновался. Он толкнул дверь, и мы вошли. На меня через дверь, самодовольно посмеиваясь, уставился Герман Геринг. В белом кителе с атласными лацканами, с аксельбантами, при всех регалиях. В мягкой руке держал перчатку и стек. Под бывшим рейхсмаршалом авиации на спинке реального стула висела кожаная тужурка, как у мотоциклиста. Над кожаным карманчиком — гитлеровский офицерский крест — или очень удачная имитация, — точно такой же, как на кителе у рейхсмаршала. На сиденье стула валялись окурки и опорожненная банка от пива «Шлитц». На столе лежала фуражка с высокой тульей. Точно такая же, как у рейхсмаршала. Только у того она была ослепительно белой, а эта — черная, грязная. Еще на столе лежал мотоциклетный номер. А у ножек стула валялись линялые джинсы и стояли давно не чищенные сапоги с низкими широкими голенищами.

Конрой быстро оглядел комнату. В ней, кроме стола, было еще пять кроватей с тюфяками, три тюфяка лежали просто на полу. Людей я не видел.

Конрой поморщился от резкого запаха табачного дыма.

—Кто здесь есть?

Одеяло на одном из тюфяков зашевелилось. Из-под него появилось нечто рыжее и взлохмаченное.

—Йияпп? — молвило нечто.

—Меня прислал сюда Томас,— сказал Конрой.

Над одеялом показался морщинистый лоб, две заплатки из лейкопластыря вместо бровей и, наконец, серые глаза в красных ободочках век. Выше голова не поднялась. Одеяло закрывало остальную часть лица, как паранджа.

—Меня зовут мистер Конрой. Я ищу своего сына Эрика. Меня прислал Томас, ваш приятель. Мне нужно видеть Гарри. Вы не Гарри?

Глаза смотрели не мигая.

—Вы не знаете Эрика? Он блондин. Высокого роста. Вот здесь родимое пятно.

Губы мистера Конроя дрожали. Он сделал шаг по направлению к тюфяку.

—Пошел вон, — спокойно сказала голова. Одеяло потушило рыжее пламя и опустилось на тюфяк.

Конрой потоптался на месте. Потом повернулся и пошел к двери. Я вышел вслед за ним.

—Разве вы не попытаетесь расспросить его?

Конрой покачал головой.

—Нет. Бесполезно. Меня снова обманули. Это ведь знаете кто? Это не хиппи. Это «ангелы ада». Наци. Они тоже делают здесь бизнес. На хиппи.

Когда мы вышли, Конрой, не глядя на меня, сказал устало:

—Знаете, вы не обижайтесь, но я похожу один. У вас оказалась не такая уж легкая рука...

Мы простились.

На поляне у входа в парк Золотых Ворот в последних лучах заходящего солнца мирно грелось цветастое население Хиппляндии. Вокруг поляны бегал парень лет двадцати. В руках он держал закрытый зонтик. К ручке зонтика была привязана тонкая собачья цепочка. За другой ее конец держалась простоволосая девушка. Посреди поляны спокойно и величаво полулежал седобородый старик в парусиновых брюках, голый до пояса. Не просто бородатый человек, а именно старик. Он был похож на брамина.

К нему подошел вдруг тот парень с зонтиком, за ним девушка на собачьей цепочке.

—Старик, трава есть? — спросил парень.

—Да что вы, милые, я травой не занимаюсь. Идите себе, бегайте.

Парень и девушка не стали возражать. Снова принялись бегать вокруг поляны.

—Неприкаянные, — покачал старик головой и придвинул баул из желтой кожи. — Откуда взяли, что я травой занимаюсь?.. Травой они марихуану называют. Или ЛСД. Все равно. А иногда говорят: «кирпич» или «тап». Что за «тап» — неизвестно. Но все одно. «Траву» открыто продают. Так и написано на витрине: есть трава. Магазин закроют, запретят «траву» продавать. На другой день на том же месте надпись: «Есть тап». Или: «Есть кирпич»...

—Ну и что ж вы о них думаете? — спросил я.

—Так ведь хорошая была мечта-то. Хорошая. Да ведь куда сунулись-то, куда сунулись? Разве против такой силищи попрешь?! — он вскинул бороду куда-то по направлению к городу, к Юнион-скверу, к Гэри-стрит. — С цветочками-то в волосах. Они сюда с любовью, с добром. А вокруг-то зло, ненависть. Они теперь с ножами ходят. Раньше от чужаков защищались, теперь друг от друга. Наркотики. Ну и воровство пошло. И убийства. То в Нью-Йорке, то здесь. Зло вокруг. Да разве против такой силищи с цветочками удержишься?..

Я улетал из Сан-Франциско утром. В маленьком зале ожидания, откуда подвижной, на колесах, хобот-коридор ведет прямо в самолет, сидел на поролоновых диванах деловой люд в темных костюмах. Сидели также вездесущие американские старушки с холмиками искусственных цветов на розовых париках. Все было чинно и прилично.

И вдруг в этот сверкающий чистотой зал вошел хиппи. Он был, как и полагалось, длинноволос, бородат и темноочкаст. На нем была цветастая рубашка навыпуск и невероятно грязные джинсы. В одной руке он держал футляр для гитары. В другой — большую суковатую палку. Палка была из настоящего тика. Такие в Сан-Франциско стоят по 18 долларов и 99 центов. Грязь на джинсах тоже была отличнейшего качества. Она не пачкается и не линяет. Замечательная химическая грязь. Ее наносят на штаны художники-декораторы. Недешево стоят такие замечательные штаны.

Музыкант предъявил два билета первого класса.

—Кто еще с вами, сэр? — почтительно наклонил набриолиненную голову служащий авиакомпании.

Музыкант улыбнулся и похлопал рукой по футляру с гитарой.

Служащий с почтением оформил два билета. Приличные леди и джентльмены с немым восхищением рассматривали человека в грязных джинсах.

Я раскрыл цветастую книжицу, купленную в аэродромном журнальном киоске. Книжица называлась «Как стать хиппи. Практическое руководство». На второй странице я увидел рисунок-схему: что носить хиппи — какие джинсы, какие бусы, какие сандалии, что надо нарисовать на щеке и какая татуировка рекомендуется на плече. Впрочем, насчет татуировки в пояснительном тексте было сказано следующее:

«Настоящую татуировку, конечно, наносить не имеет никакого смысла. Во-первых, эта операция в достаточной степени болезненна. А во-вторых, через некоторое время, когда вам надоест быть хиппи, стоит лишь остричь волосы, сбрить бороду, принять ванну и одеться в нормальный костюм — и вы снова вернулись к прежней жизни. Но от татуировки вам так легко не избавиться. Поэтому мы предлагаем пользоваться специальным химическим заменителем (смотри приложение № 4)...»

На титульном листе книжицы значилась марка очень солидного, преуспевающего и в высшей степени «приличного» издательства.

«Ах, мудрые джентльмены! — подумал я. — Ах, какие мудрые джентльмены! Ну конечно же, вы сразу поняли, что вам нечего бояться этих ребят с цветочками».

Самолет поднялся. Я увидел в окно прекрасный розовый город, увидел бело-голубую каемку океана. Всего два часа назад я слушал на берегу шум прибоя. Как продавец у прилавка, океан накидывал на полированную поверхность песка причудливую водяную кисею и — не нравится? — сбрасывал, чтобы показать новую. Два босых хиппи, накрывшись одним одеялом, стояли на мокром песке, каждый на одной ноге — похожие на озябших цапель. Тяжеловато-изящные чайки, не обращая на них никакого внимания, по-хозяйски расхаживали по песку и метко били клювами маленьких крабов, запутавшихся в пене.

Сан-Франциско — Нью-Йорк

 
Рейтинг@Mail.ru
один уровень назад на два уровня назад на первую страницу