Мир путешествий и приключений - сайт для нормальных людей, не до конца испорченных цивилизацией

| планета | новости | погода | ориентирование | передвижение | стоянка | питание | снаряжение | экстремальные ситуации | охота | рыбалка
| медицина | города и страны | по России | форум | фото | книги | каталог | почта | марштуры и туры | турфирмы | поиск | на главную |


OUTDOORS.RU - портал в Мир путешествий и приключений

ОДЕССА

БОРИС БАЛТЕР, ВАЛЕРИЙ ОРЛОВ (фото),
специальные корреспонденты «Вокруг света»


Дождливый рассвет застал теплоход «Абрау-Дюрсо», когда он входил в одесский порт. Светло-серое небо, такая же светлая вода, и воздух цвета воды и неба сливались в ровную водянистую гамму. Предметы не имели теней, и ненужные огни на молах и кораблях казались подвешенными в сыром и блеклом пространстве. Палуба перестала покачиваться под ногами, и я понял, что теплоход прошел рейдовый мол. Порт со своими гаванями, причальными стенками показался просторней, чем я представлял. Странно, обычно все, что хранит память, на самом деле оказывается меньше. Оптический обман произошел потому, что раньше я всегда видел порт с высоты бульвара и помнил его лежащим далеко внизу, а теперь смотрел со стороны открытого моря.

Теплоход прилаживался к стенке, нависая бортом над мокрым пирсом. Матрос на пирсе поймал чалку. Из таможенного зала вышли пограничники и остановились, ожидая, пока опустят трап.

Это было два года тому назад. А я помнил порт, когда буксиры, вытягивая на рейд пароходы, с трудом пробирались среди судов. Сейчас же только у стенок военной гавани, пассажирского порта и угольных складов жались к причалам корабли. Дело в том, что в тридцати километрах от Одессы, в бывшем селе Ильичевка, на лимане, построен новый порт. Идущие в порт корабли неожиданно исчезают в песчаных дюнах берега и вдруг оказываются в покойной зеленоватой воде невидимой с моря бухты. Это, наверно, единственный в мире порт, созданный в голой, выжженной солнцем степи. Простое решение соединить лиман с морем позволило создать великолепную, очень удобную для стоянок бухту. Порт открыт всего несколько лет назад, но все выглядит обжитым и уже приработавшимся: причальные стенки обросли длинными космами водорослей, подъездные пути пропитались мазутом, а над бывшим лиманом прочно обосновались чайки.

Первыми жителями нового порта Ильичевск стали капитаны буксиров, портовые грузчики и морят ки-пенсионеры, которые не могут прожить дня, чтобы не потолкаться в порту, глядя на погрузку и разгрузку пароходов.

В городе построены пятиэтажные, похожие друг на друга панельные дома, заасфальтированы улицы, разбиты скверы. Вдоль тротуаров высажены молодые деревья, похожие на палки с привязанными к вершинкам листьями. Внешне Ильичевску далеко до породившей его Одессы. Я имел неосторожность сказать об этом вслух и в качестве примера привел незамысловатую архитектуру города.

Мне тут же возразили:

— Вам нужна архитектура или вам надо удобно жить?

Я не стал спорить. Может быть, действительно не столь важно, какие с виду дома, важно, кем они заселены. Пройдет пара десятков лет, и беспокойный соревновательный дух подскажет новоселам, что рядом с таким городом, как Одесса, не могут соседствовать однообразные коробки. Одесситы умеют украшать свой город. Памятник потемкинцам на площади того же названия кажется таким же вечным, как и памятник дюку Ришелье, хотя воздвигнут недавно.

И вот снова Одесса. И снова над городом пролился дождь. В Москве едва проклевывались почки, а здесь доцветали каштаны. В Одессе меня поразила тишина. Особая ночная тишина южного города. Было темно, тихо и тепло. Дождь прошел. На остановке троллейбуса слышно было, как, стекая, стукают по листьям капли. Уличные огни просвечивали между деревьями, отражались в мокром асфальте. На остановке собралось довольно много людей. Они стояли молча, а если и разговаривали, то почему-то вполголоса.

С троллейбусной остановки видны были вымытые дождем улицы, расходящиеся от привокзальной площади, черные купы деревьев на сквере, неясные очертания домов. Из сквера на освещенную улицу выходили прохожие. Они выходили из-под деревьев, как из грота, и шли по мокрому асфальту. Их провожали глазами, как будто они были людьми другого мира.

Мимо всей очереди прошла старая, рыхлая женщина на коротких болезненно толстых ногах, в белом пыльнике, какие носили сразу после войны. Она остановилась и грозно посмотрела вдоль очереди. Ее второй подбородок, как воротник, закрывал шею, покоясь на груди. Подошел троллейбус, и я помог женщине подняться в салон, чувствуя рукой тяжесть ее старого, потерявшего подвижность тела. Она села одна посредине переднего сиденья, почти заполнив его собой. Она выглядела так, что трудно было представить ее юной, тоненькой, кем-то любимой.

— Где мне лучше сойти, чтобы попасть в гостиницу «Одесса»? — спросил я, потому что хотел услышать ее голос.

— Гостиница «Одесса»? Понятия не имею, — сказала она с одышкой и типичной для одесситов интонацией.

— Бывшая Лондонская...

— Это другое дело. Лёндонская гостиница на бульварах. Вам обеспечен номер? Это гостиница интуриста. Кто вы такой? Можете сесть. — Она отодвинулась к окну, освобождая мне место. — Надо доехать до Дерибасовской, пройдете до Польского спуска...

Мне захотелось дать понять этой женщине, что я кое-что знаю в этом городе, и я сказал, чтобы вызвать ее доверие:

— Кажется, теперь Польский спуск называется...

— Не знаю, как он называется, — перебила женщина. — Когда я родилась, он назывался Польским спуском. Когда родились мои родители, он тоже назывался Польским спуском. И когда мой прадед Томазини приехал в Одессу, улица уже называлась Польским спуском. Она называется так с тех пор, как Одесса стала Одессой. Вам сейчас выходить...

ФОТО. ОДЕССКИЙ МАЯК.

Мой вам совет, никогда не спорьте с одесситами, ничего хорошего от этого не будет. Одесситы всегда правы. Когда я выходил, женщина снова сидела одна, занимая двухместное сиденье в переполненном троллейбусе.

Мокрые листья деревьев блестели, подсвеченные фонарями, и шаги прохожих слышались задолго до того, как прохожие появлялись. Тонкие нити лучей тянулись от перекрестков улиц, рассеивались в черном и теплом воздухе. Короткая улица вдоль бульвара была пустынной и тихой. Она даже днем не бывала многолюдной — многолюдным бывал бульвар. Ровно тридцать лет назад по улице мимо огромных окон ресторана шел курсант Киевского пехотного училища. Курсант проходил стажировку в военных лагерях недалеко от Одессы и приехал в Одессу развлечься. Тяжелые двери гостиницы с полуметровыми дверными ручками из меди прятались в глубине портика. В кармане у курсанта было десять рублей, на которые надо было прожить сутки и купить билет на обратную дорогу. Где он проведет ночь, курсант не знал. В его годы это не имело никакого значения. Ему принадлежала вся жизнь. Он полагал, что жизнь только потому и существует, что живет он. При этом ему даже в голову не приходило, что можно войти в эту роскошную гостиницу и провести в ней ночь, настолько несбыточной была сама мысль об этом. Он довольствовался тем, что, проходя, разглядывал в зеркальных стеклах огромных окон свою поджарую фигуру, туго перетянутую широким комсоставским ремнем, а заодно снисходительно посматривал на тех, кто сидел за столиками. Тем курсантом был я. Теперь за тяжелыми дверьми меня ждал номер, заранее заказанный. Меня и его разделяли тридцать лет! Я приглядывался к нему, хотя и знал его теперь лучше, чем он знал себя тогда. Хорошо это или плохо? Для него, наверное, хорошо. Если бы он знал о себе тогда то, что я знаю о нем теперь, он бы не засматривался с таким самодовольством на собственное отражение в зеркальных стеклах.

Медная дощечка под ногами сообщала: «Плитка фабрики Маривиль. Представители — торговый дом Ж. Дофин и П. Магидович. Одесса».

Медная рамка блестела, начищенная подошвами, так же, как блестела тогда. Я сразу вспомнил ее, значит, и тогда, проходя, обратил на нее внимание. Она была вделана в плитки из цветной керамики с ребристой поверхностью. Все плитки были целы, разве что покрылись новыми трещинками, похожими на морщины. С тех пор как была построена гостиница, прошло почти семьдесят лет. Ее построили, когда на юг России хлынула петербургская знать, а с моря прибывали корабли с теми, кто уже много слышал о городе, бросившем вызов Парижу.

ФОТО. ПОТЕМКИНСКАЯ ЛЕСТНИЦА.
ФОТО. ДЕРИБАСОВСКАЯ.

По этим плиткам проходили белые офицеры, когда в гостинице разместился штаб деникинцев, по ним проходили кованые каблуки красноармейских сапог и матросских ботинок, когда последний пароход вывез на рейд разбитые остатки белой гвардии... Сколько же тонн человеческого груза перенесли они! Это я подумал теперь. А что думал курсант тогда не помню. Наверно, ничего не думал. Просто дощечка задержала его внимание необычностью слов «торговый дом» и фамилиями «бывших». Их давно уже нет. Так же, как нет предпринимателя Томазини, правнучку которого я встретил.

Дежурный администратор, женщина с усталым лицом и молодыми глазами, сказала, возвращая мне паспорт:

— Я думала, вы одессит...

— Нет. Но проигрываю от этого только я. Женщина улыбнулась.

— Если бы у меня была власть, я бы всех хороших людей переселила в Одессу.

— Спасибо. Я не встречал в Одессе ни одного плохого человека.

Мы расстались довольные друг другом.

Спать не хотелось, и не было сил оставаться одному в огромном номере с огромными окнами от пола до потолка.

В пустом и гулком вестибюле женщина-администратор сидела в кресле и разговаривала со швейцаром. Они замолчали, отчего я понял, что говорили обо мне.

— Скучно? — спросила женщина. — Сезон по-настоящему еще не начался. Через две недели придет «Александр Пушкин». Черный теплоход с белыми надстройками. Очень красиво.

— Париж не Одесса. Вот Одесса — это Париж, — сказал я.

— А что? Разве не так? Женщина и швейцар рассмеялись.

— Вам повезло. Я уже не помню, чтобы каштаны цвели так, как в этом году. Советую посидеть на бульварах, — сказал, швейцар. Он прошел вперед и открыл дверь.

ФОТО. ОДЕССИТКИ.
ФОТО. ПРИМОРСКИЙ БУЛЬВАР.
ФОТО. ОДЕССА НАЧИНАЕТСЯ У ПРИЧАЛОВ,..
ФОТО. ГРУЗЧИКИ.
ФОТО. КОНСЕРВАТОРИЯ.

В сущности, очень легко завоевать недоверчивые сердца одесситов, сказав что-нибудь приятное об их городе.

Бульвар в Одессе один. Но настоящий одессит обязательно скажет: бульвары! Почему? Все просто, как правда. В Париже есть Большие бульвары, так почему же не быть бульварам в Одессе?

В этом большом южнорусском городе есть нечто такое, что выделяет его из всех южнорусских городов. Прежде всего необычна сама история города. Он возник на месте древнегреческого поселения Одессос. Потом на побережье высадились турки и построили город Хаджибей и крепость, которую не раз успешно осаждали запорожские казаки. Когда в конце восемнадцатого века город окончательно перешел в наши руки и был назван Одессой, его населяли потомки запорожских казаков, итальянцы, англичане, албанцы, греки, евреи и турки.

В 1803 году градоначальником Одессы был назначен герцог Ришелье. Покинув Францию, герцог тосковал по ней и ненавидел ее. Он начал строить город, который мог бы затмить Париж. Приморская часть города — с перекидными мостами над крутыми, мощенными булыжником спусками, глухие, почерневшие от времени стены домов, увитые плющом, — похожа на сказочный город Грина Зурбаган. Схожесть не случайная. Грин писал свой город с Одессы...

Умеренный роялист, приверженец конституционной монархии Арман-Эммануэль Дюплесси Ришелье эмигрировал из революционной Франции и вложил свою душу в город, который стал одним из очагов революции на юге России. Еще один парадокс человеческой истории. Через сто шестнадцать лет соотечественники герцога восстали на кораблях французской эскадры и корабли покинули одесский рейд, положив начало распаду интервенции. Герцога одесситы ласково и фамильярно называли просто «дюк». На том месте, с которого начал застраиваться город, поставлен памятник. Дюк стоит лицом к морю, и от его ног начинается та самая широкая лестница с двумя тысячами ступеней. Когда в 1815 году Ришелье вернулся во Францию и занял пост министра иностранных дел, одесситы говорили:

— Французскому королю не хватает французов — ему понадобился на пост министра одессит!

К своему столетнему юбилею Одесса была четвертым городом Российской империи после Санкт-Петербурга, Москвы и Варшавы. Со всех российских губерний в Одессу устремились предприимчивые и смелые люди. Город стал второй родиной для многих англичан, итальянцев, французов, для всех тех, кому не хватило места там, где они родились. Всем им город обязан неповторимым языковым и бытовым своеобразием, своеобразием своих домов, улиц, площадей, своей непохожестью на все другие города мира.

С бульвара казалось, что портовые краны поднимались прямо из воды. Краны загораживали освещенное огнями море. Вращающийся фонарь берегового маяка выплескивал свет, и за волноломом море вспыхивало сполохами, отодвигая на мгновение мглистый горизонт. Море в этом месте некрасивое, перегороженное портовыми сооружениями. Море-труженик, море-работяга. Но именно оно сделало Одессу портом, известным морякам всего мира. В городе есть еще одно море. Оно отделяется от порта мысом. За ним начинаются сады Ланжерона и Аркадии, песчаные спуски Большого фонтана над широкими пляжами. Когда-то здесь были загородные рестораны, в которые по вечерам съезжалась вся праздная Одесса. Здесь на собственных или арендованных дачах жили аристократы и знаменитые одесские дельцы.

Одесские пляжи раздвинулись далеко за линии прежних границ. За шестнадцатой станцией Большого фонтана, где песчаные обрывы, поросшие кустами маслин и полыни, повисли над морем, распаханы новые пляжи. Сюда приезжает летом много полярников. Это стало традицией — приезжать сюда и прогревать до костей закоченевшее от долгих зимовок тело. Но модным курортом Одесса так и не стала. Здесь тихо даже в разгар летнего сезона. Днем все на пляжах, а по вечерам возбужденные солнцем люди прячутся в теплой прохладе парков или уезжают развлечься в город. Но и тогда и теперь ритм городской жизни регулируется морем. Зимой затихает порт, и корабли отстаиваются на якорях с притушенными огнями. Пустуют гостиницы, и снег на пляжах сливается с белой кромкой морского припая.

Я сидел на бульваре. Вокруг был избыток тишины, и чего-то не хватало. Мне не хватало запаха акаций. В это время он обычно наполнял улицы, проникал в дома. Береговой бриз уносил пряный и беспокойный запах в море. Акации вырубили во время войны, когда в осажденном городе нечем было согревать промерзшие дома...

Мое пребывание в Одессе совпало с праздником Дня Победы. После митингов на заводах и в порту, которые проводились за два дня до праздника, после военного парада на Куликовом поле и общегородского митинга в парке имени Шевченко состоялось народное гулянье. С пяти часов вечера по направлению к парку шли толпы народа. Весь городской транспорт и легковые автомобили были оттеснены в боковые улицы, и только трамваи ползли по своим маршрутам... и вагоноважатые непрерывно трезвонили. Ехать трамваем не имело никакого смысла. Идти пешком было куда быстрее.

В самом парке над морем на всех эстрадах играли оркестры. Толпы людей кружили по широким аллеям и только вокруг эстрад замирали неподвижными островками.

В толпе выделялись тем, что не смешивались с нею, парень и девушка. На ее длинных ногах были черные туфли с разбитыми каблуками. Она была в черной юбке и белой нейлоновой блузке без рукавов, приспущенной с покатых плеч. Парень шел, держа перед собой транзистор, в черных, сильно потертых брюках с широкими раструбами и двумя медными пуговицами внизу — по две пуговицы на каждой штанине — и в трикотажной тельной рубашке с короткими рукавами. У него была длинная шея и хорошо подстриженный красивый затылок. Я заметил их у входа. Они оставались одни среди множества людей. Рука девушки лежала на согнутой руке парня, и он прижимал ее локтем. Они не разговаривали, но ни на мгновенье не переставали чувствовать друг друга. Я хорошо знал таких, как он, королей черноморских городов. От их любви девчонки теряют головы, и, как бы потом ни сложилась судьба, королей помнят всю жизнь. Кто в жизни этот король? Матрос, студент, рабочий судоремонтного завода? Не знаю. Достаточно, что он одессит, хозяин всего побережья и города.

Я потерял их из виду, когда остановился возле эстрады. В глубине раковины открылась дверь, и на эстраду вышла женщина, а за нею несколько пожилых людей в военных и штатских костюмах, но все при орденах. Женщина устремилась к микрофону и радостно сообщила:

— Дорогие товарищи! К нам в гости пришли прославленнее ветераны войны и обороны Одессы.

Пока ветераны усаживались, женщина называла их воинские звания и фамилии. Женщина объявила:

— Товарищи! Слово предоставляется капитану первого ранга Цымракову... — Она передала рослому человеку в черном штатском костюме, завешанному орденами, ручной микрофон.

— Одесситы-ы-ы, я вас приветствую, — сказал он. Он говорил на хорошем одесском диалекте, и слушали его с удовольствием. — Сдается мне, что на Западе хотят забыть, кто выиграл войну. Но мы, одесситы, это хорошо знаем. Мы с вами празднуем День Победы, а между тем многих, кто вырвал ее из фашистских лап, сегодня нет, и их могилы разбросаны по земле. Но мы их помним. Сегодня в столице нашей Родины Москве зажгли вечный огонь памятника Неизвестному солдату. И теперь наши дорогие матери, которые потеряли сыновей и не знают, где их могилы, могут прийти к тому памятнику и поплакать!.. — Я передаю слова каперанга со стенографической точностью, а то, что не успел записать, не хочу пересказывать...

Я не сентиментален. Но после речи каперанга мне захотелось побыть одному и, быть может, выпить. После финской войны я служил в Москве в пехотном училище имени Верховного Совета РСФСР — это бывшая Кремлевская школа красных командиров... В моем взводе был курсант Люк-шин. Я встретил его на фронте лейтенантом. Мы оба были лейтенанты и вместе лежали в наспех отрытом окопе, обрадованные и оглушенные необычностью случайной встречи. В ста метрах за проселком были немцы. Мы слышали их голоса.

Люкшин спросил:

— Неужели доживем, товарищ лейтенант, когда можно будет ходить не сгибаясь? — Он обращался ко мне по привычке, как к своему бывшему командиру, полагая, что командир обязан все знать. К тому времени прошло только три месяца войны. Люкшина убили на рассвете. Я не мог его похоронить, потому что под лопатой сразу проступала вода. Его несли на плащ-палатке. У Люкшина была жена. Когда я первый раз ее увидел за проходной, она показалась мне девочкой. Она и была девочкой — эта восемнадцатилетняя женщина, только что окончившая десятый класс. Она стояла в стороне от других девушек и женщин, еще не привыкшая к положению солдатской жены. Потом я видел ее еще несколько раз, всегда одинокую и ожидающую...

Метров триста над морем, на оголенном мысу в парке стоит памятник Неизвестному матросу. Подножие обелиска в тот день было завалено грудой цветов. Для того чтобы положить новые, их приходилось подбрасывать вверх... Обелиск прямо и строго поднимался к небу. Я бы повернул его лицом к морю, чтобы с палуб уходящих и приходящих кораблей видно было пламя вечного огня, символ очищения сердца и памяти.

 
Рейтинг@Mail.ru
один уровень назад на два уровня назад на первую страницу