Мир путешествий и приключений - сайт для нормальных людей, не до конца испорченных цивилизацией

| планета | новости | погода | ориентирование | передвижение | стоянка | питание | снаряжение | экстремальные ситуации | охота | рыбалка
| медицина | города и страны | по России | форум | фото | книги | каталог | почта | марштуры и туры | турфирмы | поиск | на главную |


OUTDOORS.RU - портал в Мир путешествий и приключений

Юлия Чукова

МОСКВИЧКА ИЗ ТУНДРЫ

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ ОЧЕРК


У народа не слава в почете,
У народа в почете судьба.
Михаил Грозовский

На дверях ее номера в хатангской гостинице «Арктика» висела записка: «Ушла в магазин». Секретарь райкома комсомола Володя Скряга сбежал по лестнице и, открыв дверцу машины, сказал: «К магазину!»

Он увидел ее на полдороге. Неторопливая походка, черное пальто с норковым воротником (модное, такие носят в Москве), серая шапка-ушанка (такие носят везде, где холодно) и серые унты из оленьих камусов с бисерной отделкой. Камусы — это мех на ногах оленей. Он не только теплый, но и, главное, совсем не промокает. «Это наше изготовление», — с каким-то удовольствием отметил про себя Володя. Когда они поравнялись с женщиной, крикнул:

— Амалия Михайловна, скорее сюда!

Она села.

— К аэродрому! — сказал он водителю.

— Володя, как же к аэродрому? Со мной одна полиэтиленовая сумка. Нужно заехать в гостиницу.

— Нельзя, Амалия Михайловна, прозеваем летную погоду.

Через несколько минут вертолет уже взял курс на Новую, крохотный поселок.

Она смотрела вниз. Бескрайнее покрывало белого снега в конце октября было для нее привычным. Солнца не было, но было светло. И в этом свете внизу не столько виднелись, сколько угадывались извивы реки Хета. Неширокая река. Такой, закованной в ледяной панцирь и засыпанной снегом, она увидела ее впервые на заре своей жизни. Ей тогда не было и двадцати пяти. В ту первую встречу она ощутила ее всем своим телом. Это был аргиш — кочевье по тундре. Километры и глубину снега измеряешь собственными ногами. Ветру и стуже подставляешь собственное лицо и спину... В те давние годы за ее плечами осталось две тысячи километров аргиша с красным чумом по просторам таймырской тундры.

Впереди по курсу показались черные точки. Сердце забилось сильнее.

— Подлетаем к Новой, — сказал пилот.

На этом месте еще тогда, в те давние тридцатые годы, ставили чумы. Это называлось — «становище». А теперь, в 1983 году, внизу виднелись правильные ряды домов — три улицы Новой. А вот леса, густого леса на крутом правом берегу Хеты... леса не было. Кое-где торчали одинокие лиственницы, сбросившие на зиму свои иглы.

Ее встречали.

— Санка-мера* рыбы дам, — говорил, обнимая ее, старик.

— Что ты, что ты, — отвечала она, — хватит и одной рыбины.

— Фага умер. Помнишь его?

* Санка-мера — «много» (по-нганасански).

Как не помнить! Первый комсомолец среди нганасан. Ей припомнился момент отъезда из становища. «К нарте подошел один из лучших учеников, молодой охотник Фага. Он подал конверт, на нем красивым почерком был написан адрес Хатангского райкома комсомола.

— Смотри, далеко хорони, потерять бойся, — строго сказал Фага.

Заявление в комсомольскую организацию он давно попросил продиктовать ему, а потом, запечатав заявление в конверт, берег в своем деревянном ящичке, боясь, что я сомну или потеряю его заветное послание»*.

* Здесь и далее в тексте цитаты из дневника и книги A.M. Хазанович «Друзья мои нганасаны».

— Болел долго. Как услышит по радио: «Говорит Москва», так напоминает: «Там живет наша Ама».


* * *


Мы сидим за столом у меня на кухне и едим ряпушку. Ряпушка... В самом названии что-то нежное и мягкое. Она прямо сама таяла во рту. Я никогда прежде не ела такой рыбы.

— Они дали мне столько рыбы, что я не могла дотащить ее. Теперь и я буду знать, какая прекрасная рыба с трогательным названием «ряпушка» живет в реке с коротким именем Хета.

— Вы их узнали? — спрашиваю я про нганасан.

— Нет, не узнала. Они стариками стали, а они меня все узнали...

— Сохранили они обычаи, переданные вами?

— О чем говорить! У них в поселке есть баня! Теперь у них есть и почта, и библиотека, и дом культуры, и административный дом. Ясли-сад и школа-интернат... Все есть!

— А в их баню вы ходили? — спрашиваю я.

— Нет, какая баня... Сначала встречи и выступления, а потом каждую минуту ждали вертолета.

Почта, баня... кому-нибудь, может, странным покажется, но в жизни самого северного народа именно они знаменовали вехи культурного развития. И эти вехи первой начала вбивать комсомолка Амалия Хазанович. Я вспоминаю (по книжке), скольких трудов ей стоило научить их мыться. До ее приезда на Таймыр нганасан мылся один раз в жизни: когда рождался ребенок, его обмывали. И все. Сколько раз на виду у всех она мыла свои черные кудрявые волосы. За этой процедурой нганасанские девушки и женщины наблюдали, затаив дыхание, но последовать ее примеру никто не решался. Но она была терпелива.

Среди нганасан у Амалии был любимец, трехлетний Лямо. И ее не покидало желание увидеть его чисто вымытым. Она сшила ему «европейский костюмчик»: штанишки и рубашечку. Вот как свершилось первое купание нганасана.

«Я нагрела воды, посадила Лямо в тазик и под взглядами женщин, полными ужаса и любопытства, вымыла его. Чистенький Лямо, одетый в рубашку и штанишки, выглядел чудесно. Пока я его причесывала, все восторженно выкрикивали похвалы моему любимцу».

Но прошло еще три месяца, прежде чем на такую процедуру отважился взрослый нганасан. Это была вынужденная отвага. Первым, кто решился «нарушить веру» и вымыться, оказался старик Тамтумаку. У него была чесотка, а Амалия по безвыходности положения была еще и лекарем. Но старик был так грязен, что, прежде чем начинать лечение, его надо было вымыть. Она объяснила ему это. Он слушал, соглашался... но мыться отказывался. И вот однажды он сам спросил: «Сейчас лекарство делать можно?»

«Я, конечно, согласилась и стала греть воду. Старик, как обреченный, сидел около меня, с тоской поглядывая на огонь. Он побаивался «нарушить веру». С тревогой в голосе спрашивал, ощупывая свои волосы:

— Сестра, а волос после мытья будет белый?

Я весело смеялась и показывала на свои черные волосы, неоднократно при нем мытые.

Наконец приступили к делу. В шести водах смывала его длинные волосы. Сполоснув голову Тамтумаку чистой водой, обнаружила целые пряди седых волос на висках. Я испугалась, что сидящие в чуме женщины, неотступно следившие за каждым моим жестом, увидят белый волос. В этом они могли увидеть наказание за кощунство. Быстро достала из своего чемодана новые красные ленты и, всячески расхваливая Тамтумаку, заплела ему две косы, в которых спрятала седые пряди. Девушки смотрели на Тамтумаку с завистью. Я обещала им подарить ленты только в том случае, если они вымоют голову. Но ни одна не решилась «нарушить веру». С затаенным страхом они ждали, что с Тамтумаку что-нибудь случится.

Велела Тамтумаку снять рубаху и со всей силой протерла мочалкой спину и грудь. Но она оказалась непригодной для этой работы. Взяла оленьи сухожилия, порвала на тонкие нити и из них, как из рогожи, сделала мочалку. После долгих усилий тело стало желтого цвета. Дала Тамтумаку махровое полотенце, и он, мурлыкая от блаженства, долго не желал расставаться с ним.

И вот перед глазами женщин и детей предстал чистый Тамтумаку. Затем я обработала ссадины на его теле. Меховую одежду смазала ртутной мазью. Вечером он долго рассказывал всем об испытанном удовольствии. Мужчины явно завидуют».

Понадобились десятилетия, чтобы этот маленький народ прошел путь от первого купания Лямо и Тамтумаку до постройки бани. С почтой было несколько иначе, но рывок вперед был еще более разительным. У нганасан не было письменности, и почта им была не нужна.

Почта... Как выглядит почта в нганасанском поселке Новая, я не знаю, потому что я там никогда не была. Но я видела почту в Курейке, на Диксоне, в Ключах и могу сказать, что они такие же, как все почты в среднерусских деревнях. Может, на них есть Госстандарт? А уж на почтовые ящики он точно есть. По почтовому ящику сроду не определить, в какой части страны ты находишься. А тогда... в те далекие тридцатые годы нганасанам слово «почта» не было знакомо- И вообще «почта» — это было не здание, а понятие, которое приобретало материальность с появлением прибывших с Большой земли.

ФОТО. Учащиеся Дудинской школы. 1978 г.

Мое знакомство с Амалией Михайловной Хазанович началось в связи с ее первым письмом из таймырской тундры от нганасан. Она начала его писать ночью 10 июня 1937 года, греясь в лучах раскаленного полярного солнца, а отправила 22 июня. О том, что это было за письмо и как она его «отправила», стоит рассказать особо. ^

Это было письмо в обычном желтом конверте, на лицевой стороне красным карандашом было написано: «Срочно», а черным: «Послать с нарочным или если попадет на Кожевниково — пусть тов. Болотников распечатает и пошлет по радио».

Далее красным:

«Хатанга, к/база, тов. Данилову.

Хазанович А. М.» и черным: «Зав. красным чумом у нганасан (самоедов)».

На обороте конверта красным: «22/VI — 37 г., р. Б. Болохня». Письмо было запечатано красным сургучом, который прикреплял к нему гусиное перыпщо. Это перо и было для неграмотных долган и нганасан, коренных жителей Таймыра, эквивалентом слова «срочно». Это был знак-предписание. Каждый, кому в руки попадало такое письмо, должен был доставить его к людям со скоростью полета птицы.

В какой же «почтовый ящик» опустила она свое письмо она положила его под песцовую ловушку, надеясь, что когда придет хозяин ловушки, то увидит письмо и передаст, русским. Такое письмо в тундре называлось «падерка». И эта падерка дошла! Весь путь письма установить не удалось: известны только последние «почтари». Кто из охотников, кочевавших по берегу Хатангской губы, нашел его, так и осталось неизвестным, но его передали Клавдии Поротовой, первой комсомолке-долганке, знавшей русский язык, сородичи — долгане Попигайского района. От нее оно попало к уполномоченному районного исполкома Федоту Спиридонову, который доставил его начальнику базы Нордвикстроя в бухте Кожевникова Никите Яковлевичу Болотникову. Последний этап пути письмо преодолело по радио, пробыв в пути полтора месяца.

Болотников сохранил как реликвию письмо, найденное в тундре, и вручил его через 35 лет в Московском филиале Географического общества Амалии Михайловне. Сейчас письмо хранится в архиве. Оно никогда не печаталось, и поэтому я приведу весь его текст:

«Уважаемый т. Данилов!*

Прилагала максимум усилий, чтобы связаться с долганами и послать Вам «вести», но пока усилия тщетны.

Мы сейчас стоим на линии пастников Карговского долганина Норимэ (кстати, у него почти все пасти насторожены, а из двух я и Васепте взяли по песцу — передайте это Карабанову).

Вот я и решила запаковать сие послание получше и положить под пастниковую колоду — приедет чинить и авось догадается направить в «цивилизованный» мир.

Занятия с Васептэ уже начала. О других лучше не заикаться, т. к. Васептэ заявляет, что «голова станет кружать и рука писать не будет, если другой ученик будет». Я думаю, что, когда он овладеет азбукой, а я хоть бы немного языком, начну культатаку и на других.

Благодаря А. А. Попову* успешно провела проработку — изучение Конституции при 100% участии всего стойбища, т. е. 8 мужчин, 4 женщины, 4 девушки и 1 мальчик.

Кроме того, беседы об Октябрьской революции, о «Челюскине», об артели, о колхозах на магистрали.

О привитии культурных навыков пока молчу — научила только мыть посуду. Мыться нельзя. Сама моюсь раз в 3 недели — очень, очень холодно, бррр...

Всемерно оказываю медицинскую помощь. Эпидемических и гриппозных заболеваний нет. Всего обслужено компрессами, перевязками, аспиринами и проч. 39 человек, из них 18 женщин. Приезжают за лекарствами и с других стойбищ.

Сама усиленно веду словарную запись слов и учусь разговорной речи. Так как рыбы и гусей очень много — учу их кулинарии.

Живу в палатке — в чумах очень тесно (балок оставили на предыдущем стойбище).

Взаимоотношения со всеми 16-ю взрослыми обитателями и, особенно 3-мя маленькими, очень хорошие. Одному 3-х летнему малышу сшила брюки и рубашку. Жду хорошей погоды помыть его и тогда одену. Малышей и одного 12-ти летнего мальчика подстригла под машинку. Остальные блюдут «веру».

* Данилов — непосредственный начальник A.M. Хазанович во время ее заведования красным чумом на Таймыре.

** А.А. Попов — этнограф, занимавшийся изучением жизни нганасан.

Перед переходом через Бол. Болохню хочу связаться с долганами, а через них с т. Болотниковым и попросить на катере доставить немного соли, муки и мануфактуры, а то и сахару. Мы пойдем по направлению озера Портнягина, на камни, а там есть озеро, где водится «большая красная рыба» — очевидно, «кет», кроме того, убитого дикого* надо сохранить, а соли ни крошки. Есть им, кроме добытой дичи и рыбы, нечего, и, конечно, приходится давать муку, соль, сахар. Но разве моих запасов хватит?

Если эта связь не удастся, то, значит, до августа месяца обо мне ничего не услышите. В августе или сентябре первым снегом дам из Кожевникова телеграмму о прибытии.

Вообще же дела идут прилично, чувствую себя хорошо, пока здорова, но только... мерзну. Ох и стужа!

Тов. Данилов, у меня к Вам колоссальная просьба: запросите маму следующей телеграммой: «Херсон Селянская 21 Розалии Абрамовне Хазанович телеграфь стоимость необходимого тебе лечения тчк Подтверди получение посылки двух зимних писем апрельский перевод через Мошинских туфли тчк Здорова поправляюсь работой довольна целую всех Маля.»

И когда получите ответ (Кокоткин должен передать Вам или Ольге Константиновне), я просила, ПЕРЕВЕДИТЕ указанную в телеграмме сумму за мой счет — это мое официальное заявление для бухгалтерии.

Если не трудно, дайте телеграмму Болотникову оказывать мне содействие при моем обращении.

Привет семье, Карабанову, Якушевой, Таракановой и Кокотки-ну.

Посылаю подобное письмо (копию) другим путем (в бутылке по реке) — «быват» дойдет.

Крепко жму руку.

С ком. приветом Хазанович.

Эх, хоть бы какую-нибудь «новость» из внешнего нашему стойбищу мира!

22/VI — 37 г. Б. Болохня».

* Дикий — дикий олень.


* * *


Иногда встречаются люди, по биографиям которых можно изучать историю страны. Биография Амалии Хазанович, по-видимому, из таких. В 1934 году после Челюскинской эпопеи ЦК ВЛКСМ объявил первый призыв комсомольцев на освоение Арктики. Двадцатидвухлетняя инструментальщица Московского завода механизации сельского хозяйства Амалия Хазанович в первую сотню попасть не сумела. Не взяли!!! Однако 3 августа 1936 года она все-таки сошла с борта гидросамолета на землю Таймыра. Позднее она напишет в своей автобиографии об этом периоде так: «С мая по ноябрь 1937 года; кочевала между 72° и 75° северной широты с самым отсталым населением Хатангского района, находившимся на стадии первобытного коммунизма. Знакомила их с алфавитом, учила варить кашу, мыть посуду и мыться самим, организовала среди нганасан первый колхоз «Ленинский путь»».

Среди народностей Таймыра нганасаны (их называли также амоедами) были самой малочисленной (785 человек) и бедной группой. Амалия познакомилась с нганасанами, когда в 1936 году учительствовала со своим красным чумом у долган в станке (стойбище) Исаевском, куда приезжали нганасаны. Один из них, Васептэ, неплохо говорил по-русски и любил в красном чуме рассматривать журнальные иллюстрации и слушать патефонные пластинки. Однажды Амалия помогла ему произвести расчеты по перевозкам и получить заем. Это ему понравилось, и он нехотя согласился учиться.

Перед ней встали две очень трудные и совсем разные задачи: добиться того, чтобы нганасаны поняли пользу грамоты и гигиены, и изменить отношение нганасан к женщине.

Нганасаны не мыли руки перед едой. Никогда не мыли посуду. Недопитый чай из чашек сливали обратно в общий чайник. Туда же отправлялись и чаинки, осевшие в чашках. Вот в какие условия добровольно отправлялась Амалия, любившая чистоту, доведенную до блеска. Ее предупреждали, чтобы она не смотрела, как готовится пища, опасаясь, что она не сможет ее есть и тем оскорбит нганасан, по натуре своей очень гостеприимных.

«Грамота приносит вред. От нее не будет удачи в охоте и рыбалке» i— в этом нганасан убедили шаманы. «Если нганасаны учиться станут, шибко болеть будут, умирать будут».

Вот и попробуй в таких условиях в своем красном чуме учить их грамоте... Да еще если ты женщина — «поганая баба»... Иного определения для женщины в то время у долган и нганасан просто не существовало. Ее, Амалию, даже на свои санки ни один мужчина не соглашался посадить: боялся опоганить санки.

Вот как описывает она в своей книжке момент отъезда к нганасанам. «Наступил момент отъезда. И здесь не обошлось без курьеза. Никогда еще ни один нганасан не сажал на свою нарту женщину. (У женщин были свои санки. — Ю. Ч.) Поэтому каждый возчик хотел «сбыть» меня другому, и я ходила от санки к санке под тревожными взглядами провожающих.

Долгие пререкания прекратились, когда я наконец села на санку к Югаптэ. Он спешил и хотел хоть как-нибудь оградить себя-от «греха». Не успела оглянуться, как он быстрым движением выдернул из-под меня оленью постель* и предложил сесть на голую санку».

* Постель — целая шкура оленьего или другого меха.

ФОТО. Встреча с ансамблем «Хейро» в г. Дудинке, рядом — первый летчик Дудинского авиапорта

Нганасаны называли женщину «поганой бабой». И это была не брань, а определение социального положения. Женщина считалась поганым существом. Слово «поганая» включало элемент проклятости. И ярче всего это проявлялось в том, что чум, в котором женщина рожала, бросали вместе со всем, что в нем было. И это делал нищий народ, самые бедные люди Таймыра. Вот сколь сильны были привычки, поддерживаемые шаманами. Женщина была окружена множеством табу. Войдя в чум, должна была пройти с правой стороны костра (боже упаси, перешагнуть через костер!), при этом она не должна была перешагнуть «ни через одну вещь, валявшуюся на полу, а все убирать перед собой». Если на пути были ноги спящего человека, его надо было разбудить, чтобы он убрал их: перешагивать через ноги запрещалось. Даже женщина-долганка (более цивилизованная народность) не могла назвать своего имени: на это имел право только мужчина. При появлении гостей женщины должны были покинуть чум и в беседе участия никогда не принимали: «ум короткий, толку сох (нет)».

Однажды Амалия поставила свой чум, вызвав протест Васептэ. Оказалось, что она поставила чум в направлении их будущего аргиша и тем «опоганила» дорогу. Пришлось чум убрать.

Сложности, с которыми она столкнулась, живя и учительствуя на Таймыре, были весьма разнообразны и порой совершенно неожиданны. Ну, например, история с нулем.

Это случилось у долган на станке Исаевском. Учение успешно продвигалось вперед. Ученики складывали и вычитали уже двузначные числа и даже знали число «сто». И вот однажды она дала для решения такой пример: «47—47». Ученик записал его на доске, поставил знак равенства и растерянно посмотрел на Амалию.

— Нуль, — подсказала она.

Долган озадаченно смотрел на Амалию. Остальные тоже в. недоумении смотрели на нее.

— Нуль, — повторила она.

— Пошто непонятную говорку говоришь? Человек не знает говорки «нуль», — сердито сказал пожилой долган.

— Бельбаппын (не знаем), — сказали все остальные. Что делать? Амалию бросило в жар, на лбу выступил пот, и она попросила девушку-долганку подать ей носовой платок из кармашка, висевшего над диваном. Девушка вытащила сразу все платочки, которые были в кармашке. Их было восемь. И вдруг Амалию осенило. Она брала у девушки один платочек за другим и на доске одновременно проводила вычитание. Наконец на доске появилась единица, а у девушки в руке был последний платочек. Амалия попросила его и написала на доске:«1—1».

— Сколько будет? — спросила она.

— Биирь да хок (нет ни одного), — ответила девушка.

Так Амалия узнала, что нуль по-долгански — это «нет ничего». Таких историй было много.

Воля, тактичность поведения, умение приспособиться к ужасным санитарным условиям (лишь бы не оттолкнуть людей) и многое другое нашлось у нее, что помогло ей завоевать доверие, стать из «поганой бабы» уважаемым человеком. Я не буду писать об этом. Это можно прочитать в ее книге «Друзья мои нганасаны», которая первым изданием вышла через 35 лет после того, как была написана. Она рассказала об этом просто, увлекательно и притом документально, ибо книга написана по материалам дневников, которые хранятся в Центральном архиве ВЛКСМ.

Она добилась самой высшей благодарности нганасан. После одной из удачных охот все охотники, с которыми она кочевала, принесли ей по оленьему языку. Это было наибольшим проявлением уважения.

А в газете «Правда» от 31 августа 1937 года можно было прочитать: «В тундре кочует в красном чуме комсомолка Амалия Хазанович. Это изумительная девушка, смелая, самоотверженная...» И надо сказать, что это была не просто красивая фраза, сошедшая с пера журналиста.

На берегу реки Хатанги возле райкома стоит обелиск, а на нем среди имен — имя русской учительницы. Это случилось в 1932 году во время кулацкого восстания. Ее привязали к санкам и разорвали надвое. Когда в 1934 году у нганасан снова появился учитель, они посадили его на нарты и молча вывезли из тундры. Через год приехал учительствовать комсомолец. С ним поступили аналогично.

«Хазанович успешно работает среди нганасан. Народ ее полюбил. Даже шаманы бессильны помешать ликвидации неграмотности». Это тоже из «Правды», и может рассматриваться как итог ее работы.


* * *


Пенсионеркой живя в Москве, она не забывала о Таймыре, помнили о ней и таймырцы.

«К Вам обращаются Ваши друзья, с которыми Вы делили все трудности, морозы и пурги и счастливые минуты трудовых побед самого северного села земли» — это из приглашения. Ее приглашали то на празднование 350-летия Хатанги, то на 50-летие Таймырского автономного округа, то на 60-летие комсомола. Приглашали, просили рассказать о былом, награждали грамотами. Их у нее образовалась целая пачка. Например, такая: «Хатангский РК ВЛКСМ награждает активного участника комсомольского движения на Таймыре в 30-е годы ХАЗАНОВИЧ Амалию Михайловну за достойный вклад в становление Хатангской районной комсомольской организации и в честь 65-летия Ленинского комсомола.

Секретарь Хатангского РК ВЛКСМ В. Скряга».

В 1980 году в Историческом музее в Москве, на выставке «Славный путь Ленинского комсомола», на стенде под стеклом была представлена довоенная брошюра «Красный чум в Хатангской тундре» — первая проба пера Амалии Хазанович. А потом она делилась своим опытом ликвидации неграмотности на Таймыре с молодежью из Африки. Иногда какой-нибудь преподаватель, у которого в плане работ — показ образа жизни советского человека, просил ее принять группу африканцев. И они приходили в маленькую московскую квартиру, стены которой покрыты книжными полками и изделиями долганских умельцев: на одной стене — символ Дудинки из меди и оленьего меха, на другой — меховой Чебурашка и олимпийский Миша, а вот полуметровая бабочка покрыла своими меховыми крыльями простенок у окна. Это подарки из Хатанги и Дудинки. Но особенно она любит вырезанную из дерева картину «Хейро» — подарок воспитанников школы-интерната города Дудинка.

«Хейро» — это хоровод, но не совсем обычный. Танцующие образуют круг и держат соседей под руки. Хоровод движется обязательно по часовой стрелке, при этом правая нога все время ставится позади левой. В такт шагу скандируют: «Хейро, хейра, хейро, хей-ра...» Танец продолжается несколько часов. Кто не выдерживает, выпадает из круга. Интересно, что причиной выпадения всегда является правая нога, которая перестает подчиняться монотонному ритму. Танец кончается, когда остается один человек. Сейчас я думаю, почему она так любила- эту незатейливую картинку? Может, потому, что она напоминала ей о редких праздниках в полной лишений и невзгод жизни этих людей?

В этом ореоле таймырских подарков беседу с африканцами она всегда начинала с показа красочного альбома «Таймыр — край удивительный». Гости из семи разных стран с интересом знакомились с Таймыром. Как память об этих встречах у нее в буфете лежали две крошечные ложечки с длинными ручками из слоновой кости.

Когда к ней на день рождения приходили друзья, она просила их подарков не дарить: некуда девать. Все стены квартиры покрыты подарками с Таймыра и книжными полками. У многих полярников хорошие библиотеки. Но об этой стоит рассказать. Не о самой библиотеке, а о ее судьбе. Я просто процитирую выступление Амалии Михайловны на торжественном собрании, посвященном 50-летию Таймырского автономного округа:

«Что я могу сказать в этом зале? О том, что всякий праздник на Таймыре и мой праздник, потому что на протяжении многих лет ни на один день не чувствовала я себя оторванной от северного края. Каждый приезд на Таймыр бодрит, вселяет новые силы. Что я могу сделать для этих бесконечно дорогих мне людей?.. Есть у меня в Москве книги — три тысячи томов. Я решила, что владеть ими будут ученики хатангской десятилетки, им я завещаю свою библиотеку. Пусть мои книги читают правнуки тех, кого я когда-то учила читать. Думаю, это самое логичное завершение моей деятельности в этих краях».

Да, в логике этому поступку отказать нельзя. Но если знаешь, что Амалия Михайловна живет на 90 рублей персональной пенсии и никто не поддерживает ее материально, так как у нее нет детей, а библиотека — это единственное накопление ее жизни, то становится очевидным, что этому поступку нельзя отказать не только в логике.


* * *


Мне известна и еще одна страница ее жизни, которая вселяет глубокую симпатию к ней. Я обрисую фактическую сторону событий, а тот, кто знает, чем знамениты тридцать седьмые годы, дорисует себе остальное...

На Таймыре шла организация советских факторий. Каждый заведующий факторией (он же и приемщик, и продавец пушнины) крутился в полярный день все 24 часа в сутки: принимал пушнину и продавал все необходимое населению, ведь каждый кочевник приезжал на факторию в любое время и тут же уезжал. Арктику осваивали молодые, но и они не выдерживали такой нагрузки, просили помощи. Был объявлен очередной комсомольский призыв. И вот они приехали в Дудинку — молодые парни, готовые отдать свои силы делу освоения Арктики. Приходили в Дудинку и грузы для населения. Их складывали на нарты, и долганы гнали запряженных в нарты оленей от становища к становищу, доставляя товары на фактории. Весть о товарах опережала движение нарт. Только пожив на Севере, можно понять, какое это важное событие, прибытие товаров. Товары прибыли... Но они почему-то не продавались. Народ волновался у факторий... «Почему?» А все было очень просто: отправитель товаров не прислал накладных. Бывало и такое в жизни. Новые продавцы получили товары, но не получили документацию на них, и поэтому цены на товары известны не были. Их нельзя было запросить по радио ( его тогда на факториях не было). Их можно было получить, проделав путь в Дудинку и обратно. На это требовалось не менее месяца. Население ждать не могло. Работники факторий вынуждены были определить цены по аналогии с уже прошедшими через них товарами. А когда пришли наконец накладные, то стало ясно, что многие цены не были угаданы, главным образом из-за разной сортности товаров. Вот тогда и начался судебный процесс.

Амалия узнала о нем в Москве, в Политуправлении Главсевморпути, где работала в то время. Какое ясное обвинение и какое очевидное наказание... Но только тот, кто жил в забытом богом месте и ждал этих продуктов как своего спасения, мог понять, что для реальной жизни долган и нганасан означала задержка продажи товаров до прихода накладных. Многие работники Главсевморпути это понимали, но их понимание не могло изменить приговор суда.

Нужно было, чтобы нашелся человек, пояснивший это Генеральному прокурору СССР. Нельзя сказать, что Хазанович кто-то советовал сделать это. Скорее наоборот... Но весной 1939 года она была на приеме у А. Я. Вышинского..; А потом в Политуправлении стали появляться эти ребята. Оправданные. Бритоголовые... И по-видимому, не подозревавшие, кто помог Фемиде взвешивать на ее весах.

Я роюсь в архивах Амалии Михайловны, ищу их фамилии. Ага, вот комсомольская сотня! Среди них я вижу фамилию известного полярного штурмана В. И. Аккуратова. Нет, это не торговые работники... Это первая сотня, в которую она рвалась, которой завидовала, о которой думала, сочиняя по ночам бесконечные письма в ЦК ВЛКСМ. Этих она переписала в свою тетрадку. А из тех торговых работников, которым она помогла в такую трудную минуту жизни, в ее тетрадках нет ни одной фамилии... Я смотрю на, нее, она растерянно смотрит на меня:

— Если очень нужны их фамилии, их легко выяснить. Они есть в Центральном архиве ВЛКСМ...

Она даже не знает фамилий этих парней, чьи дети, а теперь уже и внуки могли бы по неписаным законам числить ее своей родственницей.

Когда я думаю об этом поступке Амалии Михайловны, то как-то автоматически всегда вспоминаю о существовании Международного Приза Мужества. В одном из официальных документов Комитета по присуждению его сказано: «Трудно определить словами понятие «мужество», но мы всегда узнаем лицо Мужества, когда встречаемся с ним».

Этот приз присуждается спортсменам... Странно, почему только спортсменам... Спорт не единственная, и даже не главная, сфера проявления мужества в нашей жизни.

Чтобы узнать все это, мне понадобились долгие годы дружбы с Амалией Михайловной. Дело в том, что Амалия Михайловна Хазанович из очень малочисленной группы молчаливых женщин. Она так молчалива, что даже если ваши квартиры расположены рядом в высотном доме на Ташкентской улице, то вы вряд ли знаете, что ваша соседка — почетный полярник, лауреат премии ЦК ВЛКСМ и Красноярского крайкома комсомола, действительный член Географического общества СССР, женщина с замечательной биографией.

Кто-то сказал, что судьба человека — это его характер, а характер, как известно, складывается в детстве. И я ничуть не удивилась, услышав однажды, что на Всесоюзный слет пионеров Амалия Михайловна приглашена как представитель первых пионеров Сибири.

Согласитесь, интересно узнать, как становятся первыми? Я спрашиваю ее об этом.

— Советская власть окончательно установилась в Сибири в 1922 году. Я жила тогда с родителями в Иркутске. Однажды увидела ребят в красных галстуках, узнала, кто такие, и записалась в пионерский отряд при организации дяди (оказывается, тогда пионерские отряды существовали при учреждениях!).

Видите, как все просто: увидела, узнала, записалась и стала...


* * *


Этот очерк был уже написан, когда полярники узнали, что квартира на Ташкентской улице опустела навсегда... и уехала в Хатангу библиотека Амалии Михайловны. Последний путь подвел финальную черту и заставил снова задуматься над тем, чем же была эта жизнь. Что оставила после себя эта молчаливая женщина? И ответ получился простой: это была первая удачная попытка ликвидации неграмотности среди нганасан. Но почему именно эта попытка оказалась удачной? Почему нганасаны не вывезли ее из тундры? Можно думать, что это была счастливая случайность. Можно ответить, что стечение обстоятельств. Можно сказать, что изменилась жизнь... Но жизнь изменяется как следствие деятельности людей, как следствие их мировоззрений и их характеров. Я думаю, что первопричина — в ее характере. Этот непродолжительный период жизни Амалии Михайловны, словно в фокусе, собрал и выявил все своеобразие ее характера. Что же было в этом характере, что обеспечило успех? Одним словом это и не выразишь... Здесь слияние многих черт. Вот, например, такие: за много лет знакомства я ни разу не видела ее не только злой, но даже просто раздраженной, а обстоятельства-то бывали разные... И объяснялось это не тем, что она равнодушно взирала на добро и зло. Нет, она проводила между ними четкую границу, но формы выражения своего отношения были не обидными, а какими-то воспитывающими. И еще одно, без чего успех был бы невозможен, и, наверное, это было главным, — уважение к культуре полудикого народа. Это был стержень, на котором держалось все остальное. Уважение к культуре полудикого народа и любовь к суровому, заснеженному, неоглядному краю, такая любовь, про которую говорят: «Здесь оставила она свое сердце».

Итак, это была первая увенчавшаяся успехом попытка ликвидации неграмотности среди нганасан. В долгой жизни Амалии Михайловны это был короткий период, но период, каждый день которого был отмечен героизмом. И это был не тот показной героизм, который, как надоедливая муха, назойливо лезет в глаза, а подлинный героизм трудовых будней скромного человека.

Я писала это послесловие, удивленно ощущая, что к чувству утраты примешивается какое-то иное, необычное чувство. Оно отчетливо обозначилось после того, как из газеты «Советский Таймыр» я узнала, что урна с прахом Амалии Михайловны на вертолете повторила маршрут ее аргиша и навсегда осталась в нише конической стелы, которую установили благодарные нганасаны на высоком берегу реки Хеты в поселке Новая. Нишу закрывает металлическая табличка с гравировкой:

«Мы пришли к тебе, Ама, нганасаны — твои друзья, Нам отцы передали, что должна ты вернуться сюда. Мы хотим твои мысли превратить в добрый долгий рассказ, На санях наших быстрых унести твой последний наказ».

Есть что-то извечное в простом факте возвращения праха в те края, где человек оставил свое сердце. И это извечное утверждает жизнь. Я вспомнила о комсомольцах торгового призыва в Арктику и подумала, ведь кто-то из них еще, может быть, жив, кого-то унесла война, кого-то — неумолимое время, но кто-то, может, откликнется, прочитав эти строки.

Мы празднуем свои дни рождения, мы готовимся к ним, мы ждем гостей... Но вспоминают ли о наших днях рождения, когда мы уходим? Амалия Михайловна немного не дожила до своего юбилея и полувекового юбилея своего аргиша по Таймыру, но об этом не забыли. Московский филиал Географического общества СССР посвятил ей свое заседание. На Таймыре объявлен сбор средств на памятник, который будет установлен в Хатанге. А друзья? Друзья «вспоминают минувшие дни». Так родилось стихотворение. Написанное в день ее юбилея, оно так и называется

25 июля 1987 года

Когда луна московской ночи
рисует окна на полу,
И тень цветов похожа очень
на пальмы, стены — на скалу...
Когда о сне я позабыла,
в квартире только лунный свет,
Мне вспоминается, что было
и те, кого уж боле нет
Их голоса внезапно смолкли
на полпути во цвете лет...
И только в памяти осколки,
калейдоскоп родных примет.
Мне вспоминаются их лица,
движенья, взгляды, голоса
И наши встречи с синей птицей
на день, на час, на полчаса.
О, эти редкие минуты
средь бестолковой суеты,
Как будто сброшены все путы,
как будто вновь родилась ты
Как будто вновь... Не обольщайся...
Внезапно меркнет лунный свет,
С друзьями старыми прощайся.
Их больше нет. Их больше нет...


 
Рейтинг@Mail.ru
один уровень назад на два уровня назад на первую страницу