Мир путешествий и приключений - сайт для нормальных людей, не до конца испорченных цивилизацией

| планета | новости | погода | ориентирование | передвижение | стоянка | питание | снаряжение | экстремальные ситуации | охота | рыбалка
| медицина | города и страны | по России | форум | фото | книги | каталог | почта | марштуры и туры | турфирмы | поиск | на главную |


OUTDOORS.RU - портал в Мир путешествий и приключений

На суше и на море 1972(12)


Очерк Сергей Цебаковский ШТОРМЫ И ТУМАНЫ КАМЕННОГО НОСА
Сергей Цебаковский

ШТОРМЫ И ТУМАНЫ КАМЕННОГО НОСА

Очерк
Тот Нос вышел в море гораздо далеко, а напротив того Носу есть два острова, а лежит Нос промеж сивер на полуношник.

Семен Дежнев

Журавли собирались в стаи, выпал первый снег, а о «Горизонте», на котором мы намеревались плыть к островам Врангеля и Геральда, не было ни слуху ни духу.

И тогда мы решили отправиться в Наукан.

Нас не очень смущали восемнадцать — двадцать километров по тундре и сопкам. Но путь туда лежал через долину Смерти. А уж о ней мы наслышались еще до приезда в Уэлен.

— Не вздумайте пойти без проводника! — заклинала нас Лена из костерезки.— Комсомольцы наши пошли туда на экскурсию. Были среди них и такие, что родились в Наукане, уж кому, как не им, места знать! И то заблудились в тумане. Всю ночь на холодных камнях зубами лязгали. Хорошо хоть летом, а то б замерзли. Жуткое место — брр!

Когда мы с тем же вопросом обратились к Петру Петровичу Тимофееву, начальнику полярки, тот глянул на нас с добродушным снисхождением старожила, за свои чукотские зимовки перевидавшего столько снежных крутней, столько лютых морозов, из тех, что птицу бьют на лету... А тут ясным, почти курортным днем пришли бородатые мальчики спрашивать дорогу в Наукан!

— Топайте смело,— сказал Петр Петрович.— Там копцы, горки из камней до самой долины сложены. Потом влево возьмете, обогнете сопку, вот вам и Наукан. А все эти страхи, скажу вам...

— Но ведь сколько людей в долине той погибло! — пытались мы возражать.

— Гибли, конечно,— согласился Тимофеев.— По недосмотру, по неосторожности.

В этой чертовой долине ущелий много, из каждой свой собственный ветер сифонит. Карусель! На Чукотке в ветрах нужно разбираться. Вот что! По ним всегда дорогу найдешь.

— Но замерз там Утоюк, знаменитый каюр. Уж он-то в ветрах разбирался. Можно сказать, вырос в долине — сам из Наукана.

— Замерз и Утоюк,—вздохнул Тимофеев. — Ветры его и попутали. Заплутал в ущелье, потом, когда выбрался, ветер переменился на западный. А Утоюк, видать, равнение держал все на тот же северный... Вот что! Ветры там лихие — то в лоб, то в спину, то в бок. Карусель! А тут пуржицы еще подвалит. На нартах едешь — заднюю пару собак видишь, дальше — мгла. Только завирухи эти по зиме бывают. Сейчас-то что...

Мы уложили один рюкзак на троих, зарядили фотоаппараты, почистили ружье, потому как, по слухам, в округе появился медведь. И вдруг узнали, что в Уэлен пришли двое науканцев — начальник Дежневской полярки Виталий Гусев и Володя Дмитриев, радиотехник. Пришли сюда по делам и завтра должны вернуться восвояси. Точнее, пришли трое: была еще Джулька, поджарая лайка светло-серой масти. Лучших проводников нельзя было и придумать.

И вот мы впятером пустились в путь. Миновали звероферму, где тявкали и фыркали в клетках песцы. Поднялись по склону сопки, сплошь усеянному могильниками. Перебрались через один, второй ручей. Шли то под гору, то в гору, хлюпали по болотистым топям, прыгали по камнями кочкам. И почти до самого Наукана — слева и справа, в километре друг от друга,— тянулись две гряды невысоких сопок.

Вскоре начались обещанные Тимофеевым копцы. Зимой на них укрепляют шесты, которые служат путеводной нитью в этой белой пустыне. Нередко видимость бывает настолько скверной, что от одного копца не видать другого метрах в ста. А потому, наставлял нас Виталий Гусев, когда идешь в пургу или туман, лучше ориентироваться на гряду сопок — уж тут не собьешься.

Мы шли в резиновых сапогах. Виталий и Володя — в кедах. Через пять минут у них ноги, конечно, промокли, зато провожатые наши всю дорогу держали бодрый шаг, а привалы делались по нашей просьбе. Мы быстро упарились, взмокли, одежда превратилась в подобие компресса.

После низин и кочкарника пошли завалы камней, расцвеченных узором моховых наростов. Занес эти камни сюда, надо думать, ледник. В том давнем медлительном сползании камни раздробило, обтесало, сгладило. Были тут крупные, до метра в поперечнике, были помельче, то плоские, то остроребрые. Лежали они тесно, прочно, намертво, а под ними в зияющих норах журчала вода. По ним преспокойно можно прыгать — только не дай бог оступиться, угодить ногой в нору! Завалы перемежались островками сухих моховиков, где росла морошка и брусника. И опять ручьи, гранитные россыпи, хлюпающие болота...

С ветром нам повезло. Хоть и был он сильным (наши провожатые наметанным взглядом сразу определили: шестнадцать — восемнадцать метров в секунду), но всю дорогу дул в спину. Скоро мы к нему привыкли, перестали замечать его дружескую помощь. Но однажды, когда я, потеряв из виду Андрея, несколько десятков метров прошел вспять, тут только почувствовал силу чукотского ветра. Он был как стена, и при каждом шаге эту стену приходилось опрокидывать. Никаких долин Смерти не нужно — достаточно такого ветра, да еще морозца, да пуржицы и «камака», как говорят на Чукотке, каюк тебе! У порога собственного дома окоченеешь.

В начале последней четверти пути сделали привал в дощатой лачуге, тесной и низкой. Была там железная печурка, вязанка дров, нехитрый скарб. К зиме, должно быть, туда заносили продукты. У входа к столбу был прилажен деревянный круг со стрелкой, указующей юг и север. Лачуга нам понравилась, устали мы здорово, однако Виктор и Володя советовали поспешить, пока светит солнце,— долина Смерти рядом,

Неприветливы подступы к ней. Серые тучи курьерскими поездами проносились над сопками, то приоткрывая вершины, то заволакивая их. Где-то мрачно каркал ворон, и трудно было не думать обо всех заблудших здесь и замерзших.

А сама долина показалась нам безмятежной, даже красивой. Когда подошли к ней, в просветы облаков хлынул солнечный свет. В туманной глубине блеснула речка, открылись фиолетовые пасти ущелий — распадков. И далеко-далеко, как во сне, проглянул пологий южный берег Большого Каменного Носа.

На пятом часу пути мы увидели Наукан и маяк мыса Дежнева.

Нет больше Наукана. Остались только руины, как ни странно это звучит, когда речь идет о покинутом эскимосском поселке. Но это действительно руины, и живописные, по-своему даже величественные.

Чукотские поселки похожи друг на друга. Уэлен — вылитый Инчоун и по расположению, и по самим постройкам. Заезжий корреспондент, снимавший и тот и другой, даже потом фотографии свои перепутал. Поселок Янракыннот со стороны моря вполне сойдет за Нунямо. А Наукан не спутать ни с чем: узкая, бугристая полоска земли длиной в километр-полтора, с трех сторон зажатая сопками, а с четвертой омываемая морем.

Лет десять назад последние жители Наукана со скарбом, с собаками перебрались в соседние поселки — Уэлен, Нунямо, Инчоун. На месте старых чукотских яранг давно уже выросли дома, клубы, магазины, проведено электричество. А к Наукану нет ни дорог, ни вьючной тропы. Даже вертолету не сесть. И морем нелегко завезти стройматериалы, продукты. Узкая полоска пляжа и при слабом накате залита водой, береговой откос высок и крут.

Долго крепились науканцы, отклоняли все предложения о переезде, но, когда однажды весной сорвавшейся лавиной смело пекарню и школу (к счастью, никто не пострадал), решились... Но и разъехавшись, они не забыли своего селения. Я спросил у старика в Уэлене, хорошо ли ему, привык ли к новому месту?

— Наукан лучше,— отвечал тот не раздумывая.

— Чем же лучше? Дома здесь просторные, есть клуб, магазин и народу больше — веселей.

— Наукан лучше,— твердил свое старик.— Лучше!

А прославленный Нутетеин, певец и танцор, так говорил:

— Ветер там другой! Там ветер, как песня!

И вот я в Наукане. Ярусами под облака вздымаются каменистые склоны. Сверху по распадку сбегает смирный ручей. А каков он, должно быть, в пору таяния снегов! Справа, укрыв Наукан от «ледовитых» ветров, улегся грифельно-серый утес — ни дать ни взять бегемот. Ткнул плоское рыло в воды пролива и лежит себе, караулит кого-то, воровато скосив глаз, раздув тонко очерченные ноздри, и такой зловещий у него прогиб на загривке... В другом конце пляжа гранитная сопка, сорвавшись каскадами с низкого неба, усыпала прибрежную полосу затейливыми обломками, бьется о них, пенится море. Эти скалы с юга и утес-бегемот с севера — естественные пределы науканского лукоморья.

Ну, а собственно Наукан — неровная полоска, где жмутся друг к другу полуподземные яранги, сушила и ямы-погреба. Полоска эта уступом обрывается к морю, вернее, к проливу, существование которого так долго оставалось загадкой для купцов, мореходов, ученых; к проливу, посредине которого находится граница Советского Союза с Соединенными Штатами, а также между, днем наступающим и днем уходящим...

Не уникальность географического положения, не красоты горного пейзажа, даже не защищенность места от холодных ветров привлекали сюда издавна людей. Через пролив весной на север, осенью на юг шли киты, моржи, тюлени. И здесь в своих байдарах их подстерегали науканские зверобои. Пролив был кормильцем.

Море и голая земля. Жизнь зависела от охоты. Завалят до краев ямы-погреба моржатиной, китовым мясом — будет пища и людям, и собакам, не оскудеют в долгую полярную ночь жировые лампы, с ними тепло, светло. Тюленьи шкуры пойдут на одежду и обувь. Моржовыми обтянут остова байдар, крыши яранг. Нарезанные тонкими полосками, они превратятся в прочнейший канат, с которого даже киту не сорваться. И кости даром не пропадут: трех-четырехметровые китовые челюсти шли на стойки для сушил, на стропила и балки в жилищах. Из моржового клыка получались отличные наконечники для стрел и копий, знаменитые поворотные гарпуны, скребки, мотыги, шила, гребни, украшения, талисманы...

Науканские яранги, точнее, нынлю — одна из разновидностей эскимосского жилья. Американские и гренландские эскимосы строили куполообразные снежные иглу или полуподземные деревянные дома, крытые дерном. А такие вот нынлю — из камня, костей, дерна и шкур — типичное жилье азиатских эскимосов.

В каменных стенах просторной нынлю под одной крышей ставилось несколько пологов — теплых зимних помещений. Полог невысок и тесен. Зато в нем было тепло, даже в сильные морозы там сидели раздевшись догола. Пол застилали мхом, травяными циновками, шкурами. Из шкур в два слоя делали стены, потолок. Освещался и обогревался меховой шалаш жирниками с фитилями из мхов. Каждый полог занимала семья, а в одной нынлю жили родичи. Холодная часть служила складом и рабочим помещением. Там же в стужу укрывались собаки. На лето нынлю разбирали. Шкуры, жерди, китовые кости шли на постройку летнего жилища. До наступления холодов зимовища просыхали, проветривались.

Все это можно себе представить, вспоминая страницы прочитанных книг, бродя по поселку, заходя в одну, в другую ярангу, натыкаясь на странные предметы этого странного для нас быта. Совсем недавно был просто поселок. Теперь — история, прошлое. Последнюю классическую нынлю в Наукане, говорят, построили после войны, в конце сороковых годов. Еще приедут сюда этнографы. Вымерят ее, сфотографируют в разных ракурсах, может, и макет сделают, потому что через десять — двадцать лет навряд ли кто-нибудь возьмется сложить такую нынлю.

Нет больше поселка. В его развалинах шныряют шустрые евражки — чукотские суслики. Их тут целые полчища — попискивают, цокают, настороженно зырят с возвышения, при малейшей опасности спеша укрыться в норе. И ни души кругом. Каркает ворон, тот самый — давний друг селения. У каждого поселка были свои вороны. Эскимосы любили эту птицу, почитали ее воплощением мудрости, долголетия. Своих воронов они звали по имени, не сердились, когда те прилетали клевать вялившееся мясо или выхватывали куски из-под носа у собак... Скучно, должно быть, теперь на-уканским воронам. Вон как грустно каркают.

Только на окраине Наукана, ближе к утесу, светятся окна, и тянет оттуда дымком.

Полярная станция мыса Дежнева...

Просторный дом с крыльцом и невысокой башней у обрыва. На полярке — два маяка. Электромаяк от захода до восхода солнца мигает с вершины, радиомаяк работает круглосуточно по две минуты через каждые четыре. Суда ночью и в тумане, настроившись на его частоту, берут пеленг второго маяка и по двум этим ориентирам определяют свое местонахождение.

С начальником полярки Виталием Гусевым и радистом Володей Дмитриевым мы были уже знакомы. Теперь познакомились с женой Гусева Ниной и Петром Пафнутьевичем Мудровым, электромехаником. Его там все звали попросту Пафнутьичем.

Пафнутьичу за пятьдесят, шевелюра еще густа, но уже с сединой. Он кряжистый, крепкий, большеголовый, с хрипловатым, осевшим голосом и открытым, добрым взглядом. Двадцати лет пришел Пафнутьич в Севморпуть и с той поры, за исключением военных лет (торпедные катера на Балтике), все время в Заполярье. На Чукотку приехал в сорок шестом. Работал механиком в Провидении. Потом, весной сорок восьмого, послали его на мыс Ше-лагский зажигать маяк к навигации. Шутка сказать — надо было переехать всю Чукотку! Дали каюра и упряжку из четырнадцати собак. Ночевали на стойбищах в ярангах, а то и прямо на снегу. Целый месяц ехали, но прибыли в срок.

На мысе Шелагском Мудров провел пять лет. Хорошо узнал тот край. Пафнутьич рассказал нам о своих тамошних друзьях. Один из них, Вася Мальков, лучший охотник на Чукотке, за сезон сдавал по четыреста песцовых шкурок, это даже для бывалых следопытов казалось неслыханным...

— Сейчас что! В Уэлен придешь — ребята в нейлоновых курточках, девушки в чулочках шастают... Пластинки крутят, транзисторы. Всю Чукотку обыщи, навряд ли найдешь ярангу — разве что на стойбище, в тундре. В каждом поселке школа, больница, магазин и клуб. Да что поселки! Города на глазах выросли — Пе-век, Анадырь... А я еще застал Чукотку совсем другой. Помню такой случай. Прибежал в поселок парень. С отцом на припае охотились, отец сорвался, в полынью угодил, а парень прибежал у шамана совета спрашивать, спасать ли отца, не обидятся ль Верхние люди. Был такой обычай: упал в воду человек, значит/ Верхние люди решили его призвать, спасать не полагается.

Пафнутьич не жалеет, что лучшие годы отданы Северу. И не знает, сможет ли жить без Арктики. Замерзал тут по многу раз, пурговал, от медведя бегал, по «матерой земле» томился, а в Севере и людях его никогда не разочаровывался.

Тот день мне хорошо запомнился. Светило солнце, по небу гуляли не по-чукотски прозрачные облака. Из-за дымчатой завесы приоткрылся остров Ратманова. Мы настреляли уток и раздумывали, как бы их повкуснее приготовить. И вдруг радиограмма: ««Горизонт» снимается с якоря».

Как мы обрадовались!

С первых же дней на Чукотской земле у нас родилась эта мысль — с гидрографами Главсевморпути забраться на самый-самый север, к Врангелю и Геральду, где белые медведи, моржи... И с той минуты, как решение было принято, почти два месяца, где бы ни были — в тундре, море, рудниках, в своем воображении мы рисовали это путешествие к дальним островам, сравнительно недавно, лет сто назад, нанесенным на карту. А «Горизонт» тем временем делал промеры где-то у островов Серых Гусей, и, попадая на различные полярки, мы осведомлялись у всезнающих радистов: «Что там с нашим «Горизонтом»?» Но шли дни за днями, надвигалась зима, а «Горизонт» все делал промеры. Потом мы узнали, что на шхуне кончился хлеб, и она взяла курс на Провидение. Я, помнится, был в Инчоуне, только вернулись с моржовой охоты, и сидевший рядом чукча, указав на точку вдали, сказал: «Горизонт». Я не поверил, но через час в отдалении действительно прошла двухмачтовая шхуна, и я сразу стал собираться в Уэлен. Конечно, к моему приезду «Горизонт» уже был далеко, но мои спутники успели по радио связаться с проходившим мимо «Горизонтом» и сообщили капитану Сергееву, что мы обо всем договорились на базе. Нас обещали внести в судовую роль, у капитана возражений не было. Вот зайдет шхуна в Провидение, пополнит запасы, и тогда...

Радиограмма, полученная нами теперь, была краткой, как и положено радиограмме, и все же в ней ощущалось что-то тревожное: «Горизонт» безостановочно следует Врангелю». Это можно было истолковать так, чтобы мы не надеялись на увеселительный вояж, на остановки в пути для охоты. Но была там и такая фраза: «Заберем наличии погоды». И она, эта фраза, насторожила бы нас, будь погода скверной. Но светило солнце, ветер был слабый, и все яснее из дымки выглядывал остров Ратманова. Правда, на море было четыре балла, ну пять от силы — подумаешь, какая невидаль для узкого пролива, где схлестываются волны двух океанов?

Подсчитав мили, узлы и часы, мы сделали вывод, что «Горизонт» подойдет к маяку утром, часам к восьми-девяти. При участии наших хозяев был разработан следующий план.

Мы вдвоем — Борис Алимов и я — возвращаемся в Уэлен, собираем вещи, затем с рюкзаками еще до рассвета выступаем в обратный путь, но идем не в Наукан, а к южному берегу Большого Каменного Носа. От Уэлена что Наукан, что южный берег примерно на одинаковом расстоянии.

Смысл такого маневра заключался вот в чем. Если до утра продержится северный ветер, то под прикрытием южного берега волна будет смирной, и капитану Сергееву ничто не помешает прислать за нами шлюпку. Впрочем, этот блестящий, как мне казалось, план еще предстояло согласовать с самим капитаном, а так как «Горизонт» на связь с маяком выходил только вечером, мы оставляли нашего третьего спутника — Андрея Голицына на Дежневской полярке своим полномочным представителем в этих радиопереговорах, об исходе коих мы с Борисом Алимовым узнаем в двадцать два ноль ноль по местному времени, когда маяк в свою очередь вызовет в эфире Уэленскую подарку. Мы прощались у памятника Дежневу как заправские путешественники, которых железная необходимость заставляет проделать сложный маршрут, и еще неизвестно, чем все это кончится. Пафнутьич и Володя Дмитриев смотрели на вещи проще: нехитрое дело отшагать в Уэлен, забрать свои манатки, потом вернуться сюда и погрузиться на «Горизонт». Для них Чукотка была родным домом.

На этот раз дорога в Уэлен показалась даже приятной. Мы шли налегке, настроение было приподнятое, весь путь мы проделали без привалов за четыре часа.

Уэлен жил бойкой жизнью чукотского уик-энда. Прилетел вертолет, вернулись стосковавшиеся по дому уэленцы, прибыли командированные, пришли посылки, письма. Подошли с рыбалки вельботы. Улов был небольшой, но попадались кижучи с икрой, которая ничуть не хуже кетовой. С лагуны летели утки, по ним стреляли прямо с порогов домов.

Дел у нас оказалось много: отметить командировки, поточнее расспросить старожилов о бродах на подступах к южному берегу, забрать в костерезке расписанные для нас клыки, попрощаться с друзьями, уложить рюкзаки, не опоздать на связь...

Маяк долго не отвечал Уэленской полярке. Потом завязался непонятный диалог на ключах. Радист что-то записывал. Мы, дыша ему в затылок, заглядывали через плечо, и с каждым новым словом сердца у нас обрывались: «Капитан отверг план выхода южному берегу моменту прохождения шхуны быть маяке ждем».

Раньше полуночи лечь не удалось. По северному обычаю, перед уходом убирали в доме. Будильник поставили на три. Было такое чувство, что он зазвенел, едва мы закрыли глаза. Насильно заставили себя позавтракать. Надели рюкзаки. Ох, тяжелы они были! Одни клыки килограмма по три. Да патроны, да барахло всякое... А на улице темень и ветер до костей пронизывал. Провода стонали с безысходным отчаянием. Но сначала ветер дул в спину — северный ветер. Лужи затянуло ледком. Это хорошо, будет легче идти по тундре. Только вот рюкзаки проклятые... Страшно было подумать, что придется их тащить на себе двадцать километров. В прошлый раз дошли за четыре часа. Но тогда шли налегке, со свежими силами, хорошо отдохнувшие...

Прошли звероферму. Прошли могильники. Прошли ручей. Ветер дул в бок, сбивая с ритма.

Утро подкралось незаметно. Обстановка на небе менялась каждые четверть часа — то синева, то тучи. Мы торопились забраться в коридор между сопками, надеясь там избавиться от бокового ветра. Отдыхали понемногу, но часто.

За вторым ручьем начались копцы. Видимость была превосходной. Только вот время летело. Семь часов. Половина восьмого. Восемь! «Эй, на маяке! — крикнет в рупор капитан Сергеев.— Где там ваши москвичи? Ах, еще не подошли? Ну, мы ждать не можем!» Такого рода мысли нас здорово подстегивали.

Откуда ни возьмись налетела туча, мохнатыми хлопьями посыпался снег. Сначала было забавно: исчезла мелькнувшая вдали избушка, потом потерялся спутник, через минуту сгинул очередной копец. Я вспомнил совет Виталия Гусева не волноваться, не искать потерянную нить каменных горок, смотреть на сопку — лучшего ориентира быть не может. Но когда я глянул вправо, затем влево, то, к своему ужасу, обнаружил, что и сопки исчезают за густеющей пеленой снега. Потом не осталось ничего — ни копцов, ни сопок, ни земли, ни неба. Сплошная крутоверть! Я брел наугад, боясь остановиться и подумать о создавшемся положении.

А кончилось это так же неожиданно, как и началось. Порывом ветра сдуло снеговую тучу, небо просветлело, хлопья таяли на глазах. Снова увидев друг друга, мы переглянулись. Разговаривать не было мочи, но каждый про себя подумал: «Пронесло! Чертова долина...»

Мы едва волочили ноги. И словно в насмешку над нашим спотыкающимся шагом, перескакивая с камня на камень, пружинистый, легкий, перебежал нам дорогу горностай в своей бурой, пока еще непригодной для пушного аукциона шкурке. И тут же справа отверзлась долина Смерти с просинью подветренного берега.

До маяка оставалось километра два. Но впереди нее идет перевал, а силы были на исходе. О «Горизонте» мы, кажется, не думали. Томило одно желание: сбросить постылый рюкзак, посидеть на камне...

Открылся пролив, Наукан, маяк... «Горизонта» не видать. Десятый час. Запаздывает? Или ушел, не дождавшись?

Когда мы пластом лежали на раскладушках, а весь наличный состав маяка стоял вокруг, предупредительно протягивая кто стакан соку, кто чашку кофе, кто сигарету, нам рассказали, как было дело.

«Горизонт» появился в половине девятого. Капитан Сергеев прислал привет работникам полярки, московским гостям и как ни в чем не бывало, не сбавляя хода, проследовал дальше. Накат был, но не такой, чтобы не позволял спустить шлюпку. «Наличие погоды», по единодушному мнению наших хозяев, имелось. «И не в такой накат снимали»,— подытожил Пафнутьич. Но капитан Сергеев прислал нам приветы. Будто и не было уговора, будто нас и не заносили в судовую роль, будто мы и не ждали этой поездки без малого два месяца. Ну хотя бы отстучали нам что-нибудь об ухудшающейся ледовой обстановке, о том, что каждая минута дорога...

Эх, капитан Сергеев!

В полдень у маяка появилась первая партия моржей. То был авангард огромной армии, которая после летних маневров на острове Врангеля продвигалась на зимовку в Анадырский залив. Мыча и фыркая, оравой в несколько сот голов подплыли они к берегу, выставив из воды клыкастые, усатые морды.

Первой их заметила Джулька. Ей наскучило гоняться за евражками в развалинах Наукана, и, сбежав к морю, чуть ли не кидаясь в волны, она старалась заливистым лаем отпугнуть нежданных пришельцев. Моржи ее не очень-то боялись, хотя на рожон не лезли. Пока Джулька лаяла в одном месте длинного пляжа, моржи, неуклюже подбрасывая под себя задние ласты и опираясь на передние, эшелон за эшелоном вылезали на другом его конце. Собака как угорелая неслась туда, загоняя моржей обратно в воду, а тем временем покинутые позиции занимали их собратья. Моржи, видимо, очень устали в пути и отступать не собирались. Виталий отозвал собаку, и «высадка десанта» пошла полным ходом. К берегу плыли все новые и новые бурые, лоснящиеся туши. Влажные клыки отливали белизной. Все гуще нависал над пляжем звериный рык, нечто среднее между хрюканьем и мычаньем.

— Ну вот, и никакого Врангеля не надо,— утешал нас Паф-нутьич,— моржовичи сами к вам пожаловали. Такое и нам, чукот-цам, в диковинку.

А когда на следующее утро мы вышли на крыльцо, нам представилась поразительная картина: перенаселенные пляжи Черно? морского побережья в курортный сезон и те не идут ни в какое сравнение с тем, что мы увидели в Наукане. Береговая полоса от утеса-бегемота до обломков скал в другом конце, от кромки воды до подножия увала — все было запружено моржовичами. Они сидели, опершись на передние ласты, лежали вповалку, ничком и навзничь, запрокинув головы или уткнувшись клыками в землю, лежали не просто вплотную, а друг на друге. Прибрежные воды кишели сотнями купальщиков. Повозившись в иле, закусив моллюсками, они выбирались на берег, ползали по головам и спинам собратьев в надежде отыскать свободное место, но все было занято, каждый миллиметр, и получалась этакая куча-мала, нижние, придавленные верхними, — весу-то в ином с тонну! — ярились, рычали, взвизгивали, кололись клыками. Разгорались поединки, с сухим треском ломались крепчайшие клыки, а надо всем этим беловато-бурым колыхающимся месивом клубился пар, и несло оттуда душком зверинца, так что в кают-компании пришлось задраить форточки, хотя некуда было деться от рева, мычания, храпа, сопения и фырканья многотысячного стада.

Стадо было смешанным. Тут и самки с моржатами, препотешными, гладенькими, игривыми, как все детеныши, тут и «шишкари» — самцы, которых легко распознать по белым шишкам, или нашлепкам, величиной с детский кулачок. Словно панцирь, они облепили загривок и грудь. Говорят, они твердые, эти нашлепки, топор не сразу возьмет. Были тут матерые моржи, метра по три, если не больше, рыжеватые, коричневые, пегие, серые. При малейшем движении раскормленные туши студенисто дрожали. Но клыки (у самцов они толще и в отличие от самок слегка расходятся в разные стороны), копаниями в илистом дне отполированные до блеска, придавали этим телам строгость, красоту и мощь.

Увлекшись моржами, мы не сразу заметили открывшиеся по ту сторону пролива берега Америки.

Остров Ратманов был виден еще со вчерашнего утра, а теперь вдруг за ним проступила Аляска. Редкое зрелище! За все время нашего путешествия, сколько ни направляли мы туда бинокли, даже с восточной оконечности Ратманова, так ничего и не разглядели. Только теперь, казалось бы, в утешение за несбывшиеся мечты побывать в высоких широтах нам открылся скалистый берег Нового Света.

Я вскарабкался по склону сопки, отыскал удобный, поросший мхами камень и долго сидел, наслаждаясь ясностью и свежестью сентябрьского дня. Парусным погодьем называл в своих «отписках» Семен Дежнев такие вот дни.

Из-за скалистого лукоморья по временам неспешно выползал кораблик и маячил в синеве, пока его не проглатывал утес-бегемот. В той же стороне, почти под берегом, недвижно, точно поплавки, держались на плаву вельботы. Это уэленцы промышляли моржей.

Ратманов лежал посреди пролива — плоский и прочный, как постамент, с почти отвесными увалами берегов. Гранитной серой глыбой запомнился мне этот остров в то промозглое утро, когда наша «петээрка» отдала якоря у его вспененных берегов. Теперь же, залитый солнцем, был он бронзовым, ржавым, охристым. И тона Аляски были той же палитры, только более приглушенными, как бы размытыми. По колориту, даже по очертаниям горные кручи американского побережья чем-то напоминали «Руанские соборы» Клода Моне в такой же слепящий полдень. И как не бывало восьмидесяти километров! Точно горы на мысе Принца Уэльского отражались в водах широкой реки.

Берингов пролив, мыс Дежнева — крайняя северо-восточная точка страны... При мысли о нем я вспоминаю канонаду вспененных валов у подножия гранитных утесов, гладких, как щеки младенца, галдеж птичьих базаров, нестройный рык моржового лежбища, свист крыльев неоглядных утиных косяков, низкие тучи, быстро мчащиеся по небу, голые сопки и неуютность тундры с разливами ручьев и речек, проступающие берега Американского континента...

А ведь что было споров — в тронных залах, академиях, в торговых палатах! Есть ли пролив? Сошлась ли Азия с Америкой? Существует ли короткий путь к китайскому шелку, фарфору, индийским пряностям и самоцветам?

Якутский казак Семейка Дежнев со служивыми, торговыми людьми таким же вот ясным сентябрьским днем 1648 года добрался до Каменного Носа, теперь названного его именем, и воочию увидел, как обрывается к водам пролива «русская сторона». «Тот Нос вышел в море гораздо далеко...» Здесь разбило третий по счету коч Дежнева, а чуть позже разыгравшаяся буря разлучила остальные суда. «И того Федота со мною, Семейкою, на море разнесло без вести». А самого Дежнева на сто второй день легендарного путешествия выбросили волны на берег с двадцатью четырьмя казаками где-то в Анадырском заливе.

Но драгоценные «отписки», которых с нетерпением ожидали короли, купцы, мореходы и географы, более ста лет провалялись в Якутской приказной избе. В 1759 году они попались на глаза историку Г. Ф. Миллеру. По возвращении в Петербург он сделал сообщение о находке, но и эти документы положили под сукно. Не удивительно: к тому времени уже знали, что Азия не сходится с Америкой, а воздать должное подвигу «росского Колумба» не торопились. Лишь вторичная находка в документах Сибирского приказа челобитных Дежнева царю Алексею Михайловичу привела к решению Русского Географического общества переименовать Большой Каменный Нос в мыс Дежнева.

Известно, что посланная Петром I экспедиция под командованием Витуса Беринга сделала немало открытий, но так и не решила основного вопроса — «сошлась ли Азия с Америкой?» А четыре года спустя геодезист Михаил Гвоздев первым из европейцев «усмотрел берега Америки, выше северного полярного круга лежащие». Это было 21 августа 1732 года.

Но всегда ли существовал пролив?

Когда на карте видишь нацеленные друг на друга мысы — Дежнева и Принца Уэльского, совсем нетрудно поверить, что эти ртростки суши да два островка между ними — остатки размытого перешейка.

Да, была, говорят, Берингия, был перешеек шириной в добрую тысячу верст еще в конце ледникового периода.

Антропологи уверяют, что коренное население Америки пришло из Азии. Если это так, то путь их скорее всего лежал через размытый перешеек, через Берингию. Вот почему не осталось следов великого переселения. Возможно, оно происходило в то время, когда на пути к теплым землям лежал Канадский ледниковый щит протяженностью в восемьсот километров в наиболее узком месте. Каково было первобытному племени преодолеть это ледяное безмолвие? И все-таки люди шли, должно быть догадываясь, что в той стороне, откуда дули теплые ветры, лежат обширные прекрасные земли.

...Я сидел на камне. Сопки ярусами скатывались к морю. Справа белели развалины Наукана. Слева графитно-серой тушей улегся утес — крайняя точка крайнего мыса Евразии. На синеве пролива, плоский и прочный, как пьедестал, лежал Ратманов — бронзовый, в серой патине. День был редкостный! Наверное, Верхние люди, добрые духи Чукотки, сжалившись, послали его, перед тем как исхлестать неуютную землю холодными дождями, остудить ветрами, засыпать снегами и швырнуть в темноту полярной ночи...

Один из шедших проливом корабликов неожиданно повернул к маяку.

— Катер «Промерный»,— тут же определил Пафнутьич,— небось, «деда» везут из Провидения.

Каждая пядь науканских пляжей по-прежнему была занята моржами. Те, которым не хватало места на суше, в прибрежной полосе, спали на плаву. Катер, застопорив мотор, покачивался в миле от берега. Радист вызвал маяк, попросил согнать моржей хотя бы с одного края. Мы спустились по крутому склону, стали кричать, кидать камнями. Нам помогала Джулька своим лаем. Моржи неохотно покидали лежбище. С трудом мы расчистили полоску метров в пятьдесят. Сердито мыча, звери плавали поблизости, не теряя надежды на возвращение. Идти на шлюпке через такую ораву было бы делом отчаянным. Высадка заняла не один час.

Действительно приехал «дед», как называют старшего механика на кораблях и маяках, и привез приказ, по которому Виталий Гусев назначался начальником большой полярной станции на мысе Чаплина.

Команда катера сошла на берег. На «Промерном» остался один капитан, и ему приходилось туго. Согнанные с пляжа моржи (а звери они любопытные) окружили катер, стали подныривать под него. На воде моржи не то что на суше — сильные, ловкие, того и гляди — опрокинут суденышко. Поначалу капитан орал, бросал в них что попало, потом схватил ракетницу и пошел палить поверх голов. После каждой вспышки сонмище усатых, клыкастых морд исчезало, как наваждение при крике петуха, но через минуту-другую, словно по команде, опять появлялось. Выпустив с десяток ракет и решив, что все равно с моржами сладу нет, капитан дал команде сигнал возвращаться, чтобы отойти за утес на ночевку. А назавтра погода испортилась. Солнце укрылось за тучами. Ни островов, ни Аляски не стало видно. По пляжу гуляла волна. Предчувствуя непогоду, моржи покидали берег — любят они бурное море. На опустевшем пляже брюхом кверху сиротливо лежало несколько моржовичей, погибших в междоусобице. Там же мы подобрали с полдюжины отбитых клыков. Не таким уж мирным оказалось дремотное лежбище.

Мы решили тоже уйти на катере. Волны перехлестывали через низкий борт. Только вышли из пролива в Берингово море, накинулись на нас волны со шквалистым ветром. Ох как они нас швыряли! Уже после полуночи, в темноте, зашли в какую-то тихую гавань и, усталые, заснули на войлоке, расстеленном в кубрике.

И все снилось мне, что мы на «Горизонте» идем к Врангелю и Геральду...

Об авторе

Цебаковский Сергей Яковлевич. Родился в 1932 году в Москве. Окончил переводческий факультет Московского института иностранных языков. Член Союза журналистов СССР. Работал корреспондентом Всесоюзного радио, много ездил по нашей стране. Занимается художественным переводом с английского и латышского языков, им переведено много рассказов, повестей и несколько пьес и романов. В последние годы пишет рассказы и очерки. Работает в Литературном институте имени М. Горького. В нашем сборнике публикуется второй раз. В настоящее время работает над сборником рассказов „Корабль Язона".


 
Рейтинг@Mail.ru
один уровень назад на два уровня назад на первую страницу