Мир путешествий и приключений - сайт для нормальных людей, не до конца испорченных цивилизацией

| планета | новости | погода | ориентирование | передвижение | стоянка | питание | снаряжение | экстремальные ситуации | охота | рыбалка
| медицина | города и страны | по России | форум | фото | книги | каталог | почта | марштуры и туры | турфирмы | поиск | на главную |


OUTDOORS.RU - портал в Мир путешествий и приключений

На суше и на море 1972(12)


Очерк Ян Юзеф Щепаньский АКОМА
Ян Юзеф Щепаньский

АКОМА

Очерк

В бывших испанских владениях в Америке неведом был тот прямолинейный англосаксонский прагматизм, который ко всему подходит с меркой полезности. К югу от Рио-Гранде порабощенный индеец становился крестьянином, здесь ему удалось избежать участи отверженного обществом дикаря, которая ждала его северного собрата.

Эта разница и по сей день заметна везде, где испанцы оставили в наследство звучные названия, католические храмы и пристрастие к серебряным украшениям.

На «пласа» в Санта-Фе, в полумраке сводчатых деревянных галерей, старые индианки продают украшения, ткани и расписную глиняную утварь. В пышных юбках, в шерстяных шалях, они сидят на складных стульчиках или прямо на земле. Перед ними на разостланных кусках материи серебряные браслеты и броши с бирюзой, овальные, похожие на черный янтарь «слезы апачей» на серебряных цепочках, корзинки мелкого плетения с геометрическим узором, хрупкие глиняные миски и чашки, украшенные красно-черно-коричпевым орнаментом.

В прилегающих к «пласа» улицах сверкают стеклом и никелем антикварные магазины, где можно купить все то же самое, однако старинная традиция базарной торговли не умирает.

Ослепительная белизна «пласа» режет глаза. Часть этого сверкающего пространства точно бритвой отхвачена тенью. Углы домов закруглены, будто сглажены рукой гончара. Концы потолочных балок, насквозь пронизывая стены, выходят наружу, а стены вверху загибаются, превращаясь в парапеты террас, которые нависают над галереями, поддерживаемыми хилыми столбиками.

Архитектура Кастилии и архитектура пуэбло (а ту и другую определяла одна забота — создать тень и прохладу) сливаются здесь воедино, создавая стиль, окрашенный настроением иной эпохи.

Университет штата в Альбукерке выстроен в этом же стиле. В Альбукерке, где сегодня утром мы встретились на аэродроме с Симоном, на каждом шагу видишь медно-красные лица и прямые черные волосы. Это район бывших испанских владений. Здесь, в долинах Рио и Колорадо, живет свыше половины всех североамериканских индейцев. Конкиста оказалась более милостива к ним, чем нашествие пуритан, нагрянувших с некоторым опозданием, когда индейцы уже мало-мальски освоились с цивилизацией белых. История не спешила выносить все свои приговоры разом, и жители этих мест успели выработать иммунитет. И сумели выжить на родной земле.



Когда мы с Симоном уговаривались встретиться на его родине, ни он, ни я не верили, что наши намерения исполнятся. Суеверная осторожность запрещает надеяться на успех подобных предприятий. К их осуществлению обычно стремишься украдкой, дабы не накликать беды — соображения такого рода, диктуемые опытом повседневности, к сожалению, весьма обычны. Правда, если желания исполняются, все страхи быстро забываешь.

Так же как в эту встречу, я не осмеливался верить в возможность приезда в Америку моей жены. Но вот мы втроем в запыленном «студебеккере» Симона пересекаем штат Нью-Мексико. И я даже не испытываю особого удивления, что мои желания исполнились.

Накануне мы любовались местностью со склонов горы Сандия-Пик неподалеку от Санта-Фе. Равнина, перерезанная, точно струйкой крови, сверкающей в зареве заката Рио-Гранде, казалась пустынной до самого неправдоподобно далекого горизонта. Вся ее волнистая поверхность была испещрена пурпурными тенями, лежащими у подножий плоских песчаных холмов, окутанных фиолетовой дымкой.

На пути к горам Сандия мы останавливались в индейском пуэбло Санто-Доминго. В кольце красных холмов посреди неглубокой котловины, выстланной влажными лугами, стоял поселок — несколько пересекающихся под прямым углом песчаных улиц, красноватые домишки из «адобе», куполообразные гончарные печи во дворах. Над плоскими крышами домов возвышались два строения странной формы: круглые пузатые башни без окон и дверей с приставленными снаружи лестницами, сбитыми из посеревших от старости брусьев. Это были «кива» — ритуальные святилища племени. В конце главной улицы над огибающим поселок ручьем стояла церковь. По обеим сторонам от ее гладкого фронтона с низкой дверью торчали тупоконечные, ребристые, сужающиеся кверху башенки. На белом фасаде мы увидели непомерно вытянутые в длину синие лошадиные силуэты; такие же изображения встречаются на тканях и в обрядовых композициях из песка. Индейцы Санто-Доминго со времен испанского владычества прослыли искусными коневодами.

С пологих пастбищ к пуэбло спускались небольшие стада коз и овец. Скот подгоняли длинноволосые всадники с красными повязками на лбу. Их костюм — джинсы и фланелевая рубашка— ничем не отличался от обычной одежды фермера, но алая полоска вокруг головы делала их настолько необычными, что в моей памяти они всплывают теперь в традиционном наряде — закутанные в узорчатые одеяла и оленьи шкуры. Поселок, словно кольцо древних оборонительных сооружений, опоясывали огороженные кривыми стволами акаций загоны для скота. В одном дворе стоял желтый школьный автобус, точно такой же, как и сотни его собратьев, разъезжающих по американским улицам и автострадам от Атлантического до Тихого океана.

К сожалению, мы ничего не смогли сфотографировать. Табличка при въезде в пуэбло гласила, что жители Санто-Доминго просят этого не делать.

— Они очень консервативны,— объяснил Симон.

У самого подножия гор в широкой долине, поросшей жесткими серебристыми травами, какие обычно встречаются в пустыне, мы проехали через Мадрид. Это громкое название носит маленький городок, вернее, деревня — два ряда домишек на песчаных холмах; у домов еще совсем сносный вид, хотя уже много десятков лет никто не живет под их зелеными и красными крышами. Когда-то здесь был испанский горняцкий поселок. Белые домики сверкали в сухом, раскаленном воздухе. Они вполне могли бы еще послужить людям. С тех пор как поселок опустел, сменилось не одно поколение, но дома Мадрида выглядят более современными, чем в Санто-Доминго. Только от людей, которые их возвели, не осталось здесь и следа. Индейцы из Санто-Доминго были в свое время свидетелями их появления и дождались, пока они не ушли обратно. Быть может, им не чужда надежда, что в своих мазанках из «адобе» они переживут и всех других, пришедших сюда.



Трудно привыкнуть к пейзажу, когда он одновременно и гористый и равнинный. Горы разбросаны по такому огромному плоскому пространству, что, куда ни кинь взгляд, везде неба больше, чем земли. Красные скалы, усилиями ветра и песка преображенные в загадочные архитектурные формы — террасы и галереи, глубокие ниши и одинокие башни,— то подступают к шоссе, то отодвигаются вглубь, точно развалины давно заброшенных крепостей. Вдоль горизонта плывут под парусами низких облаков отдельные темные «меса» — горы с плоскими вершинами. И только далеко на западе возвышается сплошной горный массив, увенчанный остроконечным пиком.

— Маунт Тейлор,— объявил Симон.— Подъезжаем к стране Акома..

Страна Акома начиналась с плохой дороги. Мы съехали с шоссе, пересекли железнодорожную линию. И тут началось: хруст гравия под колесами, выбоины, мелкая пыль на зубах. Редкие убогие домишки из «адобе» на песчаной целине, беззащитная в своей наготе земля под огромным ярким небом.

Страна Акома... Я попытался уточнить границы резервации, но географические представления Симона не совпадали с административным делением. Указывая на далекую вершину Маунт Тейлор, он сказал:

— Когда-то там были наши могилы.

Это «когда-то» означало: до прихода испанцев. Страна Акома, кажется, куда реальнее существовала в сердцах людей, чем на этой выжженной солнцем земле.

Мне не терпелось узнать, как все это было. Как, например, определяли, где кончается свое и начинается чужое.

— Нет, нет... Никаких карт, пограничных столбов, охраны не было и в помине.— Симон едва заметно улыбался, его, видимо, забавляла моя наивность.— Каждому ребенку, достигшему определенного возраста, говорили: «Вон та «меса» на юге, река на севере, это ущелье, эта гора — границы нашей земли. Здесь мы сажаем кукурузу, тут охотимся, там хороним мертвых». Если кому-нибудь чужому хотелось пасти на нашей земле овец, или охотиться, или строить на ней дома, он должен был просить разрешения.

Кое-кто разрешения не просил. И потому ориентиры, которые показывали детям, все дальше отступали в область племенных преданий. Испанцы застали народ акома на вершинах одиноких утесов, куда не долетали стрелы апачей и навахо. Может быть, границы этой страны были реальностью только в народном предании. Но неужели прошлое — единственный удел народа акома?

Плохая дорога сменилась и вовсе бездорожьем. Песчаные колеи привели к дому Симона. Просторный двор, огороженный проволокой, натянутой на шаткие столбики. Посреди двора угловатая желтая мазанка под плоской крышей. Несколько утонувших в песке грядок с чахлыми кустиками помидоров, два-три анемичных деревца едва ли в рост человека, горбатая гончарная печь, и все это на фоне ржавой равнины с полосой сероватой зелени, повторяющей извивы ручья, с пунктиром железнодорожной колеи поодаль и голубой стеной холмов на горизонте.

Очерк Ян Юзеф Щепаньский АКОМА

Семью Симона мы застали в полном сборе у телевизора. С Агнес и мальчиками я уже был знаком — они приезжали к Симону в Ай-овский университет. Агнес была родом из племени навахо. Старший сын, одиннадцатилетний Брайан, унаследовал от матери легкость и узкую кость номадов. Рахо — упитанный круглоголовый мальчуган с раскосыми глазенками и толстыми щеками — был типичным акома. Однажды в Айова-Сити кто-то шутливо назвал его вождем индейцев пуэбло. Симон покачал головой. «Рахо уже не акома,— сказал он серьезно.— Он принадлежит к клану матери».

Всякий раз, сталкиваясь с этнографией в реальной жизни, я испытываю смешанное чувство волнения и неловкости. Неловкость возникает оттого, что в такой ситуации неизбежно занимаешь позицию стороннего наблюдателя. Будто только наш образ жизни— явление закономерное и бесспорное, а прочие общественно-бытовые уклады — принадлежность некоего музея истории человечества. При такой позиции перспектива для развития дружеских отношений с другими народами совсем не блестящая.

Глядя на госпожу Ортиц — мать Симона, маленькую старушку в круглых очках, воплощение деликатности в сочетании с решительностью, я вспомнил, что никогда не слышал от Симона ни слова об отце. И теперь я тщетно искал следов присутствия в доме мужчины-хозяина. Несмотря на неказистый внешний вид жилища Симона, в нем были все необходимые удобства. Большая кухня с газовой плитой, холодильником и сушилкой для посуды, ванная комната с душем, москитные сетки на окнах. Единственным элементом национальной экзотики, если не считать глиняных горшков с геометрическими узорами, были развешанные на веревочках початки красной и черной индейской кукурузы. Все горшки изготовила собственноручно госпожа Ортиц.

Полулежа на диване, мы наслаждались царившей в доме прохладой. Семья обсуждала проблемы чуждого нам быта, и ореол таинственности постепенно таял при соприкосновении с неприкрашенными подробностями повседневной жизни. Госпожа Ортиц рассказала, как она возила в Галлап посуду на продажу. В этот раз ей не повезло, часть горшков побилась из-за того, что у грузовика были плохие рессоры. Поговорили о перестройке гончарной печи — она совсем прогорела, потом разговор перешел на соседей и знакомых. Симон, пожалуй, чуть-чуть оживился, когда речь зашла о некоем пожилом человеке, которого старушка встретила на днях по ту сторону Блэк-Меса, где он пас своих овец. Симон учтиво осведомился о здоровье старика — его родного отца, как выяснилось из дальнейшего хода беседы. Однако ни одна из моих догадок на этот счет не подтвердилась. Супруги никогда не расходились, семьи никто не разбивал. Просто это была иная система отношений. Матриархат. Этот дом был домом матери Симона.

Мы пили кока-колу, которую Агнес принесла из холодильника; старший сын Брайан не отрывался от голубого экрана, где по бейсбольной площадке лениво слонялись игроки в пышных шароварах и фуражках с длинными козырьками. Тишину знойного дня разорвал грохот колес промчавшегося к тихоокеанскому побережью поезда. Мне вспомнились стихи Симона. «Страна Акома,—думал я,— может ли она еще открыться чужому глазу?»



Мы долго ехали вверх по грунтовой дороге в зарослях полыни и можжевельника, покрывающих усыпанные красным гравием склоны. То, что мы увидели, добравшись до вершины, было похоже на дно высохшего моря. Пологие склоны с противоположной стороны неожиданно круто обрывались у края ровной долины, открытой вплоть до исчезающего в знойном мареве горизонта. У наших ног зияли заваленные щебнем провалы, торчмя торчали истрескавшиеся скалы, вверху огненно-ржавые, внизу выцветшие, испещренные зеленоватыми тенями. Среди этих нагромождений петляли дороги.

Симон, должно быть, ждал этой минуты. С хитрой улыбкой, следя, как наши взгляды в растерянности блуждают по сторонам, он обратился к нам с вопросом-загадкой, который, очевидно, по традиции всегда задавали чужеземцам в этом месте.

— Скажите, а где пуэбло?

В сухом море перед нами были разбросаны диковинные острова. Одинокие скалистые рифы с тупыми верхушками, изъеденные глубокими бороздами, напоминали зубы древних млекопитающих. Те, что были подальше, поблескивали в рыжей дымке, в которой терялась ползущая по дну безбрежной долины дорога. В сезон дождей по такой дороге ни пройти ни проехать, но сейчас она была похожа На борозду, припорошенную пеплом. Мы смотрели в указываемом ею направлении, пытаясь отыскать признаки человеческого жилья на одной из двух «меса», которые она соединяла. Наше замешательство доставило Симону видимое удовольствие. Это наводило на мысль, что пуэбло Акома укрыто от глаз людских не случайно, что это — высокое искусство маскировки, выработанное постоянной опасностью. А может, нас обманывали большое расстояние и особенности строительного материала?

Карта района поселений индейцев племени Акома
Карта района поселений индейцев племени Акома

— Вон там,— сказал я, ткнув пальцем в направлении более высокой «меса»; ее вершина казалась то ли потрескавшейся, то ли покрытой тонким слоем раскрошенных светлых камней.

Симон кивнул.

— Да. Это пуэбло Акома. А вот на той «меса» — ее называют Зачарованной — говорят, тоже было когда-то пуэбло. Очень-очень давно. Точно никто не знает. Туда вел один-единственный путь — ступени, вырубленные в скале, но от него ливни не оставили и следа.

Мы спустились вниз. До сих пор мне не вполне был ясен смысл приготовлений Симона к нашему путешествию. Перед отъездом мы зашли к одной из его теток (у меня сложилось впечатление, что все дома по соседству заселены исключительно тетками Симона), и эта старая осанистая женщина вручила племяннику какой-то ключ. Теперь, когда мы в облаке пыли катились по ухабистой дороге, Симон все объяснил. Оказывается, пуэбло Акома давным-давно опустело. Народ разбрелся по низине — поближе к школам, к местам работы. Но каждая семья сохранила свой дом на скале, и у каждого клана там есть своя «кива». Ежегодно в пуэбло устраивается великий праздник племени; торжество длится две недели. Приезжает священник, и в закрытой весь год на замок церкви отправляется богослужение. Оно сопровождается церковным шествием и отпущением грехов, а одновременно во всех «кива» происходит ритуал посвящения молодежи, достигшей определенного возраста. Две недели «пласа» гудит в такт барабанам и ходит ходуном под грохот трещоток. Дни эти пролетают незаметно, и на улочках пуэбло снова воцаряется гробовая тишина, лишь изредка нарушаемая шагами немногочисленных туристов.

— Иногда я приезжаю сюда писать,— рассказывал Симон.— й тогда мне кажется, что к единственный человек, уцелевший после катастрофы, которая уничтожила весь мир. Один под небом на вершине этой безлюдной «меса» посреди пустыни.

Мы оставили машину у подножия «меса», нависающей над нашими головами всей своей стопятидесятиметровой громадой. Неподалеку, прилепившись к каменной стене, стояло жалкое деревянное «ранчо», окруженное загоном для скота. Вероятно, это был тот самый загон, в котором более ста лет назад оставлял своих мулов епископ Латур, объезжавший индейские приходы, о чем упоминает Уилла Кэсер * в романе «Смерть приходит за архиепископом». К вершине вела тропка, пробитая в начале XVI века первым приходским священником Акомы падре Хуаном Рамире-сом; тропка до сего дня сохранила свое название: el camino del padre.

* Уилла Кэсер (1876—1947 гг.) — известная американская писательница, автор многих исторических романов.

От жары, сверкающей белизны и мертвой тишины перехватывало дыхание. Мы в самом деле были на острове посреди сухого моря пустыни. Бесформенные домишки из обожженных на солнце кирпичей «адобе» или известковых глыб стояли прямо на скалистой поверхности, до блеска отполированной подошвами многих поколений. Нигде не видно было ни деревца, ни травинки.

На площадке у края обрыва разместилось своего рода туристическое агентство. В темноватой комнате, где за стеклянной витриной красовалось несколько цветных открыток и расписных кружек, принимали посетителей две индианки. Та, что была постарше, деловито осведомилась, сколько мы собираемся сделать в пуэбло снимков. Когда я наугад назвал какую-то цифру, она без лишних слов произвела подсчет и получила причитающуюся с меня сумму. Кроме этих двух женщин в пуэбло Акома нам встретились только две дряхлые матроны с неподвижными морщинистыми лицами. Они дремали на солнце, терпеливо поджидая, не забредет ли в их края случайный покупатель гончарных поделок. Одна старушка сидела на пустой «пласа» за маленьким столиком, заменявшим ей прилавок, вторая — на завалинке глиняной лачуги в улочке, бегущей по краю «меса». Ни та ни другая пальцем не шевельнула, чтобы привлечь наше внимание. С полнейшим равнодушием они позволяли брать в руки и разглядывать хрупкие черепки, словно сами в это время пребывали где-то в ином мире. Цены они называли тоном, не допускающим возражений, так что нам только оставалось говорить «да» или «нет». Они были достойными дочерьми своего народа — народа, который никогда и ни из-за чего не торговался с судьбой. Я видел, как создаются эти мисочки и чашки. В сарае за домом одной из соседок Симона (разумеется,тетки) я наблюдал за ходом работы, которая в племени акома с незапамятных времен стала чисто женским занятием. Все делается так, как делалось испокон веков. Тот же самый материал, та же техника, те же неизменные узоры. Об изобретении гончарного круга здесь так никогда и не узнали. Эталоном для всех изделий служит нижняя часть старого разбитого горшка. Сверху кладется ком глины, и женские пальцы долго и терпеливо мнут ее, формуя круглую поверхность, а потом разглаживают глину другим черепком, стертым, как оселок. Таким образом, всякий новый сосуд рождается в постоянном соприкосновении со старым, и генеалогия каждой кружки, каждого горшка восходит к древним временам. Я спрашивал о происхождении красителей, которые готовят в консервных банках, смешивая тонко измельченный порошок с соком юкки. Мастерица не смогла сказать, как они называются.

— Это цветная земля, , мы берем ее со склонов Блэк-Меса,— сказала она.— Ее всегда оттуда брали и всегда смешивали с юккой.

Всегда. В этом слове есть вызов забвению. Это легко понять. У индейцев акома их «всегда» — аргумент в пользу первородства. Мы были здесь всегда. Но не значит ли это в то же время «никогда»? Мы никогда не были частью современной американской цивилизации. И никогда ею не будем.

А вот и церковь. Две ее тупоконечные, увенчанные маленькими крестами башенки с продолговатыми оконными проемами были видны из каждого уголка пуэбло. Сложенные из мелких плоских камней, они казались монументальными образцами архитектурного творчества ласточек. Фронтон расширялся за пределы нефа, нависая над почти полностью разрушенным зданием монастыря. У церкви приютилось кладбище, обнесенное глиняной оградой. Истлевшую в прах землю, в которой покоились останки прихожан Акомы, когда-то корзинами натаскали сюда из долины. Все это, вместе взятое, производило впечатление крайнего убожества, хотя в самих размерах церкви было какое-то грозное великолепие. Размах преподобного Хуана Рамиреса никак не вязался с нищетой индейцев. Падре возвел базилику высотой чуть ли не в двадцать метров. Она сильно вытянута в ширину, с толстыми, точно у крепости, стенами. Но руки индейцев придали ей привычную форму строений пуэбло — каменных убежищ от зноя и вражеских стрел. Единственным украшением служили примитивные глиняные головки, торчавшие вдоль закругленного края кладбищенской ограды. Трудно сказать, кого они должны были изображать. Их стертые, искаженные печальной гримасой черты ни в коей мере не были отмечены печатью благочестивого вдохновения. Скорее это какие-то демоны нелегально стерегли мертвецов, которым деревянные крестики, по-видимому, не могли обеспечить полной безопасности.

Мы вошли в глиняный туннель монастырской галереи. Под ее низкими сводами среди кривых побеленных стен царила упоительная прохлада. Утонувшие в глубоких нишах окна выходили в бывший монастырский сад, окруженный стеной. Землю в этот сад тоже натаскали на своем горбу индейцы. До сих пор кое-где из-под слоя мелкой пыли пробиваются бледные стрелки лука. Все, что рождалось на этой скале ценой человеческих усилий, возникало в итоге долгого, порой мучительного процесса. Балки для перекрытий — толстые сосновые бревна длиной в несколько метров — жители Акомы тащили на своих плечах из леса, который рос километрах в шестидесяти от пуэбло.

Лестница привела нас на верхний этаж, в открытую лоджию, занимавшую угловую часть здания. Внизу лежало пуэбло —безлюдное, ослепительно белое в полуденном зное. Розовая пустыня вокруг, вертикальные уступы нагих «меса» казались придавленными, сплющенными громадой неба. Симон протянул руку, указывая на какое-то место у самого края обрыва. Это была небольшая площадка с одной из здешних «цистерн» посередине — углублением в скале, на дне которого поблескивала мутной зеленью прокисшая дождевая вода.

— Вон оттуда сбросили этого падре.

Симон имел в виду опять-таки книгу Уиллы Кэсер — единственный литературный документ прошлого парода акома. Этого падре звали Балтазар Монтойа; он исполнял обязанности духовного наставника жителей Акомы в первый период после воссоздания прихода, ликвидированного во время достопамятного бунта индейцев в 1680 году. Он же, как говорят, разбил садик на монастырском дворе и выращивал там разные овощи, виноград, сочные персики и благоухающие цветы. Его сад вызывал восхищение на сотни миль в округе и был проклятием для женщин и детей Акомы, вынужденных непрерывно таскать воду и поливать грядки. Уилла Кэсер назвала рассказ о драматическом конце падре Балтазара легендой. Если верить этой легенде, непосредственной причиной гибели падре был скандал, вспыхнувший в трапезной из-за неловкости поваренка-индейца, который нечаянно облил соусом одного из приглашенных к обеду окрестных священнослужителей. Вспыльчивый Монтойа якобы швырнул в поваренка оловянной кружкой и убил мальчика на месте. Люди племени акома уже не помнят этих подробностей. Зато они точно помнят место, откуда, раскачав за руки и за ноги, сбросили в стопятидесятиметровую пропасть толстого испанца.

Уже не раз при общении с чужой культурой меня охватывало странное чувство. Архитектурные формы, определяемые климатом и элементарными жизненными потребностями и не подверженные переменчивым влияниям моды, кажутся мне лишенными возраста. Бродя по пустым улочкам пуэбло, я тщетно пытался связать свои впечатления с какой-либо реальной исторической эпохой. Стены, насквозь пронзенные потолочными балками, серые от старости приставные лестницы превосходно уживались как с москитными сетками на окнах и дверными замками из лучшей стали, так и с достопримечательностями эпохи конкисты. Следы прошлого вроде оконца, «застекленного» плиткой мутного кварца, которое я бы и не заметил, не укажи на него Симон,— прошлого, которое мы обычно стараемся отделить от настоящего и которым не прочь прихвастнуть, здесь были скромными деталями цельной картины. Здешние «кива» бросались в глаза меньше, чем круглые башни Саито-Доминго. По форме они не отличались от обычных домов, разве что в стенах совершенно отсутствовали какие-либо проемы. На крышу каждой «кива» вела массивная лестница. Оттуда можно было попасть в темную каморку в глубине строения. Под лестницами были навалены связки сухих веток, предназначенных для разведения обрядовых костров. Такие «кива» встречались очень часто. Видимо, население пуэбло делилось на многочисленные кланы. Движимый любопытством, я поставил ногу на перекладину одной из лестниц.

— Можно туда заглянуть? — спросил я у Симона. Тот энергично замотал головой.

— Нельзя.

— У нас будут какие-нибудь неприятности?

— У тебя — нет. Ты уедешь. А я останусь.

Дом семьи Симона стоял на краю пуэбло, над обрывом. Мы вошли в низкую комнату с альковом, с побеленными глиняными стенами. В алькове два широких деревянных ложа, застланных плюшевыми покрывалами. Над ними олеография религиозного содержания — Христос, идущий по ниве. За первой комнатой — вторая, с буфетом, уставленным фаянсовой посудой, и стандартными фанерными стульями вокруг обеденного стола, а за нею — просторная кухня. Везде тень и прохлада, пахнет чисто вымытым полом и сухими травами. Ничего необычного. Однако вскоре замечаешь ярко раскрашенные бесформенные куколки, выстроившиеся рядком на полке по соседству с иконой. Это еще куда ни шло. Эти изображения домашних духов «качина» вмещаются в пределы мира, создаваемого детским воображением, и нисколько не противоречат слегка сентиментальному отношению к эстетическим традициям. Но вот скромно прячущиеся по углам деревянные барабаны, кожа которых стала от ударов до прозрачности тонкой, разбросанные там и сям глиняные трещотки и прежде всего развешанные по стенам многочисленные мешочки с растертыми в порошок травами и зернами индейской кукурузы — субстанцией, обладающей священной и магической силой,— это уже полагалось воспринимать всерьез, к этим предметам под бдительным оком Симона мы не осмеливались даже прикоснуться.

Были в этом доме и семейные фотографии. На одной из. них, выцветшей и пожелтевшей, был запечатлен коренастый длинноволосый старик в великолепном уборе из перьев. Прямой, точно караульный на часах, он стоял возле поверженного бизона, прижимая к груди длинную двустволку.

— Мой дед,— объяснил Симон.

Наше удивление по поводу бизона вызвало у него на лице смущенную улыбку.

— Это у фотографа в Галлапе,— признался он.— Думаю, что дед охотился только на кроликов, с палкой — как все мы раз в году.

Мы уходили из пуэбло Акома по старой дороге: в глубокой, почти вертикальной расселине прямо в скалистой стене были выбиты опоры для рук и ног.

Теперь, когда я познал внешние формы мира Симона, своеобразие его жизненного опыта стало казаться мне еще более непостижимым. А он сидел за рулем, дружелюбный и безнадежно далекий, с довольным видом проводника, доброровестно выполнившего свои обязанности, и спокойной совестью человека, сохранившего тайну.

— Скажи, пожалуйста,— рискнул я,— ты тоже проходил эту церемонию в «кива»?

— Конечно. Когда мне исполнилось одиннадцать лет. Как каждый акома.

— А можешь мне рассказать, в чем она заключается?

— К сожалению, нет.

— Почему?

Симон с минуту помолчал, задумчиво поправил очки. — Видишь ли,— наконец сказал он,— я поклялся. Может быть, все эти обряды давным давно превратились в реликты, но нельзя нарушать клятву, данную своему народу.

Перевод с польского Ксении Старосельской


Об авторе

Известный польский писатель Ян Юзеф Щепаньский родился в Варшаве в 1919 году. До начала войны учился в Варшавском университете на восточном отделении, во время войны участвовал в борьбе польского народа с фашистами сначала в рядах польской армии, потом в партизанском отряде. Свой первый рассказ напечатал в 1946 году. Щепаньский — автор ряда повестей и романов, получивших высокую оценку польской критики. Он много путешествовал, и результатом каждого путешествия становилась книга путевых очерков-размышлений. Таких книг уже написано много --- это «Залив белых медведей» (о Шпицбергене), «Мир многих эпох» (о странах Латинской Америки). Рассказ «Акома», опубликованный в конце 1970 года в журнале «Твурчость», написан на материале недавней поездки писателя (1969 г.) в Соединенные Штаты Америки.

Советский читатель знаком С двумя произведениями Щепаньского: на Русский язык переведены книга «В рай и обратно», роман «Мотылек». В нашем сборнике выступает впервые.


 
Рейтинг@Mail.ru
один уровень назад на два уровня назад на первую страницу